Мы любим закаты потому, что они гаснут.
Мы любим цветы потому, что они умирают.
Любим собак во дворе и кошек на кухне потому, что те вскоре нас покинут.
Само собой, есть и множество других причин, но в сердце утренних приветствий и полуденного смеха лежит неотвратимость прощания. В седых бакенбардах старого пса мы прозреваем уход. В усталом лице старого друга мы видим дальний путь без возврата.

Есть свойство, по которому можно раз и навсегда отличить благородного человека. Благородный человек воспринимает любое несчастье как расплату за собственные грехи. Он винит лишь себя, какое бы горе его ни постигло.

Жизнь - это прогулка, окаймленная снами.

Кошка пришла первой - чтобы быть первой.

Я вспомнил Кларенса, лежащего в этом огромном свадебном пироге из книг, открыток, фотографий - слой за слоем, - и истерический пот, склеивший все эти кипы слоёв.

Рой Холдстром с двенадцати лет мастерил в гараже динозавров. В фильме, снятом на восьмимиллиметровой пленке, динозавры гонялись за его отцом и потом сожрали его целиком. Позже, когда Рою было уже двадцать, он возил своих динозавров по студиям-однодневкам и начал снимать малобюджетные фильмы в жанре "затерянных миров", они-то его и прославили. Динозавры настолько заполнили его жизнь, что друзья забеспокоились и попытались подыскать Рою хорошую девушку, которая бы поладила с его чудовищами. Ищут до сих пор.

- Утром, - сказал Крамли, - если запоёшь сопрано, не звони.

Дотронулся до пишущей машинки, гадая, кто она мне — потерянный друг, слуга или неверная любовница?

- Господи, мистер Формтень, это же все немые картины!
- Ну и что? А в двадцать восьмом году вы где были? Чем больше звука, тем меньше настоящего кино! Статуи, но зато как играли! У них только губы шевелились, а вы шевельнуться боялись.

Отдельные авторы из этого сборища, отдельные книги хороши. По, например, или Сартр - они как острая приправа. Но почему же я не видел, что это не библиотека, а скотобойня, подземная темница, башня, в застенках которой десятки мучеников в железных масках, осужденных на веки вечные, молча сходят с ума?
Почему я сразу не задумался и не распознал суть этой коллекции?

Ты замечал когда-нибудь — если возвращаешься домой после каникул, кажется, что вся мебель, книги, радио злятся на тебя, как брошенные кошки? Ты для них уже умер.

Очень часто детская неусидчивость, непослушание и стремление нарушать правила — не что иное, как неосознанный крик о помощи, неумелая попытка заинтересовать собой, привлечь к себе внимание и получить хоть каплю заботы и душевного тепла, которого им так не хватает.

Иногда кажется, что мы вообще не властны над судьбой. Она сама заставляет нас совершать те или иные поступки, двигаться в ту или иную сторону. А мы просто пешки в чьей-то игре, и ничего с этим поделать нельзя…

Почему-то мы дорожим только тем, что нам тяжело досталось, или тем, что мы уже потеряли, а то, что пришло к нам само, и то, чем мы обладаем, – не имеет ровным счетом никакой ценности.

Выдуманные герои всегда кажутся мудрее ничтожного, реального существа. Они могут противостоять судьбе, бороться со злом и побеждать. Они правильно живут, красиво любят и достойно умирают.

Ты для Ирки яд. Отрава! И отрава именно потому, что она пустила тебя в душу, а ты оказался этого не достоин.

Нытье и отговорки – для неудачников. У этих болванов нет времени побеждать. Свои дни они тратят на поиски причин, почему они ничего не сделали и кто им помешал.

Прямо из воздуха он извлек пластмассовый меч и изобразил стойку бешеной обезьяны на цветке ромашки.

– Гламурный у тебя котик! – с насмешкой сказала Ната.
– Да уж, гламурный! Мертвец с содранной кожей и тот гламурнее.

– ...Если Лигул узнает, он перекусает всю канцелярию начиная с меня, – заявила она.
– Почему с тебя?
– Потому что я самая полнокровная, а он тайный вампирюка. Уж я-то знаю.

Лицо Багрова потемнело. Некромаги не признают препятствий. Они их просто не видят. Есть некромаг и есть цель. А все то, что между некромагом и целью – не более чем пять метров плохо проваренных макарон, которыми попытались связать спящего тигра.
– Чушь какая! «Сердце занято – сердце свободно». Тоже мне: магазин закрывается, приходите завтра! – сказал он с досадой.
– Ты не понял, Багров, я валькирия, – повторила Ирка.
Насмешливый выдох через нос. Победительный прищур. Нет, этот тип явно не остановится на полпути.
– Да что ты говоришь? Приятно познакомиться! Любовь не для тебя? Демагогический бред! На свете полно старых клятв, которые произносятся просто как дань традиции! Все плевать на них хотели! – заявил Багров.

Багров насмешливо вскинул глаза. На крыше кто-то охнул, споткнулся, а затем мимо окна ласточкой пролетел Антигон и воткнулся макушкой в сугроб.
– МАТВЕЙ! Не смей трогать моего пажа!
Багров пожал плечами:
– Я не виноват. Это досадное совпадение. Предупреждаю на всякий случай, чтобы избежать недоразумений.

Нет, Шона я люблю. Но иногда делать это труднее, чем обычно. (страница 498)

Рядом с кретином кто угодно смотрится гением.

Если бы я мог я сидел бы и читал все время.

Путь занял около часа. Серый асфальт стелился под пикап. Мимо бежали макдональдсы, бургеркинги, вэндис, пиццахаты и волмарты. Сверху синело горячее небо штата Вирджиния.

Мама торжественно вскрыла коробку с последней лампочкой, и кухня осветилась холодным экономным светом. Вся тягость долгожданной победы обрушилась на маму. Оставалось только наслаждаться триумфом и пожинать плоды. Мама выпила рюмочку из давно припасенной бутылки, легла в постель и совершенно неожиданно для себя умерла.

Даже в самых безвыходных ситуациях нам приходится искать выход. Каждый день мы играем в шахматы. Наш противник — зло. Чаще всего мы выигрываем. Хотя, бывает, что и нет. — Я сделал широкий жест. — И все это ради одного слова. Надежда! Она теплится в нас. Она — наше горючее.

Оглядываясь на нашу жизнь, на то, как мы начинали, я вспоминаю, что мы всегда занимались делами, которые нравились нам обоим. У нас не было времени бездельничать. И ничто не могло нас разлучить.

Вот я, к примеру, разменяв шестой десяток, сразу сообразил, что влился в ряды лишних людей. Мы, конечно, не африканцы, Квотермейн, и даже не язычники-азиаты, но мы помечены клеймом седины, а руки у нас покрыты ржавчиной, хотя еще недавно были гладкими и чистыми. Терпеть не могу того субъекта, чья растерянная одинокая физиономия глядит на меня по утрам из зеркала. А что со мной творится при виде хорошеньких женщин, боже мой! Меня охватывает неистовство. Такой весенний сумбур в мыслях смутил бы даже мумию фараона.

Каждый сам себе помощник.

Покажи мне хоть что-нибудь хорошее, чему не приходит конец, и у меня на радостях крыша съедет.

- Вы считаете, моя сестра достойна спасения?
- А вы так не считаете?
- Бог мой, я оставил всякую надежду, когда сестра назвала искусственное дыхание рот в рот позицией из Камасутры.

— Ты стареешь! — воскликнул он довольно.
— Ты тоже! — отбрил я.
— Хамишь?
— Повторяю за тобой!
— Потише, будь любезен.

- Моя жена мне доверяет.
- Для жен это характерно, благослови их Господь. Вы считаете, моя сестра достойна спасения?
- А вы так не считаете?
- Бог мой, я оставил всякую надежду, когда сестра назвала искусственное дыхание рот в рот позицией из Камасутры.

Том, самое одинокое время — когда заканчиваешь работу и начинаешь ужинать. Этот единственный час такой же опустошенный, как три часа утра долгой-долгой ночью. Вот тогда человеку и нужны друзья.

Хорошо получается только тогда, когда работаешь быстро. Стоит замедлится, и ты начинаешь думать о том, что делаешь, и получается плохо.

Он был высок - шесть футов и три дюйма ростом, прикинул я; длинные волосы, ухоженная, подстриженная борода, и такая поразительная ясность в глазах, что, казалось, он видит все твои кости сквозь плоть и всю твою душу сквозь кости. Когда он проходил мимо столиков, ножки и вилки зависали в воздухе, не добравшись до полуоткрытых ртов. Он проходил, оставляя за собой шлейф молчания...

Сумасшедшие — это те, кто решил остаться в этой жизни, — сказал Крамли. — Они настолько любят жизнь, что не разрушают её, а возводят для себя стену и прячутся за ней. Они притворяются, будто не слышат, но они слышат. Притворяются, будто не видят, но они видят. Их сумасшествие говорит: «Я ненавижу жить, но люблю жизнь. Я не люблю правила, но люблю себя. Поэтому, чем ложиться в могилу, я лучше найду себе убежище. Не в алкоголе, не в кровати под одеялами, не в шприцах и не в дорожках белого порошка, а в безумии. В собственном доме, среди своих стен, под своей безмолвной крышей». Поэтому сумасшедшие, да, они вселяют в меня надежду. Смелость оставаться живыми и здоровыми, а если устанешь и нужна будет помощь, лекарство всегда под рукой — безумие.

И со временем я пришил себе эту улыбку. Я защищаю истинный мир фальшивой улыбкой.

- Каждому надо иметь два или три занятия, - не задумываясь, ответил я. - Одного дела так же мало, как одной жизни. Я бы хотел дюжину жизней и дюжину работ.
- Бьете точно в цель! Врач должен копать канавы. Землекоп раз в неделю дежурить в детском саду. Философы дважды в десять дней мыть грязную и жирную посуду. Математики пустьт руководят занятиями в школьных гимнастических злах. Поэты для разнообразия пусть водят грузовики. А полицейские детективы...
- ... должны разводить собственные райские сады, - тихо закончил я.

Дорога не так трудна, когда по ней идут двое…(с)

В этой жизни тому, кто добр, честен и бескорыстен, приходится очень нелегко.

Психически вполне обьяснимо желание поскорее подвергнуться опасности именно вследствии внушаемого ею беспредельного ужаса.

Вещи — маяки нашей памяти. Наши воспоминания неразрывно связаны с вещами и даже наоборот — бывает, что именно вещи и служат вместилищем этих воспоминаний.

Существуют вещи, о которых многие не просто мечтают, а к которым стремятся, которые считают своей главной целью, за которые борются, не жалея времени и сил, а подчас и не выбирая средств. А достаются эти вещи, буквально сами собой, теми, кто не только не приложил к этому усилий, а кому они, по большому счёту, вовсе и не нужны.

Я люблю тебя, — сказал он очень серьезно, а сердце вновь совершило невероятный прыжок и не спеша вернулось обратно. — Я тебя люблю. И не променял бы этот четырехлетний дурдом на самую счастливую жизнь, но с другой. Хотя раза три всерьез думал застрелиться.

Просто жизнь не стоит на месте...и рано или поздно мы привыкаем обходиться без тех, кто уже обошелся без нас.

Жизнь бьет ключом и в основном по темечку..

... с опытом приходит и понимание того, что жизнь в сущности, не щадит ни кого, что на каждый удар, нанесенный другому, судьба неизменно отсыпает дюжину ударов, и как ты не стремишься себя обезопасить, все равно она отыщет больное место, в которое может тебя ранить.