Мой друг всегда правее окружающего мира.

... событие, в котором участвует человек, содержит в себе как бы два слоя. Цепочку фактов, о которой я ещё скажу и которая не имеет никакого значения (разве что статистическое), и некое человеческое переживание, не совпадающее с фактами. На основе этих переживаний возникают произведения искусства, в них таится драматизм.

Внешние формы - язык, который усваиваешь, произвольные правила, которым следуешь, любые ограничения, которые сами по себе ничего не значат, - позволяют человеку осознать самого себя, испытать те или иные чувства, словом, жить определенной внутренней жизнью, особенной жизнью, какая не может возникнуть на основе другой культуры. Если определять еще более точно, то суть определенной культуры в том, что она позволяет человеку прожить именно такую, а не другую человеческую жизнь.
Поняв это, я понял и вот еще что: у туриста не может возникнуть контакта с окружающим его миром.

Земля в черном небе вдруг преобразилась. Она воспламенилась. Часть ее диска вдруг распалась на миллионы частиц — будто рассыпалась огромная мозаика. С минуту Земля пылала жутким рваным пламенем, увеличившись в размерах раза в три, потом съежилась.
— Что это было? — Сэм глядел на зеленый огонь в небесах.
— Земля, — ответила Эльма, прижав руки к груди.

...ночь — пора тоски и метаморфоз

Жизнь - это одиночество... В эту минуту перед каждым стоит своя, только своя задача, и каждый должен сам ее решить. Ты совсем один, пойми это раз и навсегда

Ненавижу это чувство правоты, когда в глубине души я не уверен, что прав.

- Боже мой, что вы делаете? - вскричал Гаррет, гремя цепями.
- Я, так сказать, кую железо, пока горячо. Не перебивайте человека, который кует железо, пока оно горячо, это неучтиво. Вот так!
- Вы заковали меня в цепи!.
- Совершенно верно.
- Что вы собираетесь сделать?
- Оставить вас здесь.
- Вы шутите.
- Весьма удачная шутка.

...Провидению не задают вопросов. Если действительность недоступна, чем плоха мечта?

Я был недоошеломлён по максимуму!

Что значит бодрствовать, как не истолковывать наши сны, и что значит видеть сны, как не истолковывать наше бодрствование?

Единственное, что хуже самой печали, - это когда ты не можешь скрыть ее от других.

Это и есть любовь? Когда заметив чье-то отсутствие, ты ненавидишь его больше всего на свете? Даже больше, чем любишь его присутствие.

Сюда в тюрьму меня поместили несколько лет назад. Когда точно, не знаю. Календарей у нас нет. Я рисую на стене линии мелом. Но во время дождя дождь попадает в окно, когда я сплю. И когда я встаю, линий нет.
Я сделал страшную вещь.
Я знаю, что сделанного не воротишь. Жаль, что прожитые дни нельзя смыть так же просто, как меловые линии прожитых дней.

Если потекут слезы, пущу их по изнанке щек.

Мы перестали смеяться, я вдохнул в себя мир, поставил его с ног на голову и выдохнул обратно в форме вопроса: «Я тебе нравлюсь?»

Родители всегда знают больше детей, зато дети всегда умнее Родителей

Мы стояли лицом к лицу, только с разницей в девять этажей.

Эта тайна была дырой в моем сердце, в которую проваливалась любая радость.

На фига быть жутко органичным, если все равно никто не смотрит?

Жизнь уходит на то, чтобы на нее зарабатывать.

Вся жизнь уходит на то, чтобы научиться жизни.

Жизнь кипела вокруг нас, но не между нами.

Так вот, сколько страдания допустимо? Вот в чем суть, вот о чем человек должен себя спросить. Сколько страдания вы согласны допустить за вашу еду?

И все же сострадание - это мышца, которая становится крепче, если её тренировать, и регулярные упражнения по выбору доброты вместо жестокости тоже меняют нас.

Такова власть уклада, созданного привязанностью, — мы продолжаем подчиняться ему даже тогда, когда он уже утратил всякий смысл и цену.

Человечество одурманено религией, тогда как жить нужно учиться у жизни, и профессиональный моралист в лучшем случае фабрикует фальшивые ценности. В конечном итоге бог или созидательная сила — не что иное, как стремление к равновесию, которое для человечества находит свое приблизительное выражение в общественном договоре. Примечательность этой силы заключается в том, что она порождает отдельные личности во всем их бесконечном и ослепительном многообразии, а также порождает массы с присущими им проблемами. Но и тут рано или поздно неизбежно наступает равновесие, когда массы подчиняют себе отдельную личность или отдельная личность — массы… на какой-то срок. Ибо океан вечно кипит, вечно движется.
Тем временем рождаются на свет социальные понятия, слова, выражающие потребность в равновесии. Право, справедливость, истина, нравственность, чистота души и честность ума — все они гласят одно: равновесие должно быть достигнуто. Сильный не должен быть слишком силен, слабый — слишком слаб. Но ведь прежде чем прийти в равновесие, чаши весов должны колебаться! Нирвана! Нирвана! Конечный покой, равновесие.

И у Каупервуда мелькнула мысль о том, как самоуправно властвуют над людьми любовь и страсть. «Все мы — рабы могучего созидательного инстинкта», — мелькнуло у него в уме.

Прежде чем прийти в равновесие, чаши весов должны колебаться.

В наше время не сплетничают только о тех, о ком нечего сказать.

«Никогда не доверяй отражению», — эта странная фраза из моего сна вспомнилась опять, когда я разглядывала себя в зеркале.

Что же до спасения мира, она тоже хочет спасать мир, не хуже кого другого, но сколько бы вертоградари ни лишали себя нормальной еды и одежды, и даже мытья, подумать только, и сколько бы ни ощущали себя добродетельнее других, это на самом деле ничего не изменит.

Гленн говорил: настоящая причина, по которой человек не может представить себе свою смерть, — то, что он говорит: «Я буду уже мертвый», а в этой фразе присутствует «я», и получается, что внутри этого предложения ты еще жив. Именно так у людей зародилась мысль о бессмертии души — из-за грамматики. И о Боге — тоже по этой причине. Потому что, стоит появиться прошедшему времени, сразу возникает мысль о прошлом, предшествовавшем этому прошлому, а дальше начинаешь двигаться назад по времени до момента, когда уже приходится сказать: «Я не знаю», а именно это и есть Бог. Бог — это незнаемое: темное, скрытое, изнанка видимости, и все это из-за грамматики, а грамматика невозможна без гена FoxP2; так что Бог — всего лишь мозговая мутация, и этот ген — тот же самый, что у птиц отвечает за пение. Так что музыка в нас встроена, говорил Гленн; вплетена в нас. Ее было бы очень трудно удалить, потому что она — неотъемлемая часть нас. Как вода.

Я сказала: тогда, значит, Бог тоже в нас вплетен? А Гленн ответил: может, и так, но нам от этого не вышло ничего хорошего.