В общем, все понятно. Снова чувствуется мохнатая мускулистая лапа Комитета. Они и раньше были влиятельной силой, недаром же Андропов много лет подковерно воевал с Министром внутренних дел Щелоковым, стараясь отодвинуть его от Брежнева, чтобы ограничить возможности. Теперь и прокуратуру хотят под себя подмять. Они теперь главные в стране, захотят всем рулить.

– Пап, но коррупция же действительно есть! – в отчаянии воскликнула Настя. – Как же можно говорить, что ее нет, когда она есть! – Ее нет, – четко и раздельно произнес Леонид Петрович. – При советском политическом и государственном строе ее нет и быть не может.

Пустоты в своей квартире Настя Каменская не стеснялась и не испытывала ни малейшей неловкости, если гостям некуда было присесть. А что такого? Понятно же, что на обычную зарплату невозможно полностью обставить однокомнатное жилье за один месяц. Она честно зарабатывала, начиная со второго курса, переводила по трудовому соглашению материалы для Штаба МВД.

Сын бросил на подружку невольный взгляд, и Елена поняла, о чем он думает. Аленка так плохо одета… Впрочем, и Танюшка, и ее муж тоже ходят черт знает в чем. Покупают то, что есть в магазинах, потому что на то, чего в магазинах нет, зарплаты не хватает, а даже если бы и хватало – связей нужных нет. Похоже, Сережа и впрямь влюблен, раз думает о том, чтобы девочка не стеснялась своего нищенского вида.

Кто ж мог знать, что в этом году концерта не будет… С самого утра по телеку симфонический оркестр играет минорную музыку. Кто-то из властной верхушки умер, наверное. Но кто именно – пока не сообщают. Гости приехали вовремя, все собрались, кроме Михаила Филипповича. Лица у всех напряженные, растерянные. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: раз не сообщают ничего, значит, скончался САМ.

– Говоришь, творческая личность? Может, в некотором смысле и так. Есть на свете убийцы, которые делают из своего преступления произведение искусства – подобно тому, как Микеланджело ваял Давида, а да Винчи рисовал «Тайную вечерю». Только свои полотна они создают не кистью и краской, а ножом и кровью.

Они сами не заметили, как в голове у них начали всплывать одни и те же слова. Кара небесная. Сейчас уже все осознали, что отныне для «Саломеи» все кончено. Не иначе как остановить съемки пожелал сам Бог.

Некоторые реагировали сильнее других, но у всех на лицах начинал читаться ужас. Актрисы продолжали ахать; Кэрол даже пригнулась, не желая смотреть вверх. – Боже помилуй… Как же это так?.. – сдавленно простонал Винсент Монтгомери. Их взгляду предстало зрелище, какое никто никогда не видел за всю историю человечества.

– Послушайте, – сказал знаменитый голливудский режиссер, ничуть не смутившись. – В радиусе нескольких десятков миль от этого места нет населенных пунктов. К тому же перед нами Мертвое море, а за нашими спинами голые горы. И вот в такой местности убивают человека. А это значит, что полиция точно рассудит, что убийца скрывается посреди подозрительной группы испорченных американских киношников.

– Если взглянуть на этих кукол, то все ясно как божий день. Ты больная садистка. Если ничего не предпринять, ты войдешь в Книгу рекордов Гиннесса. Не знаю, каким было твое детство, но у тебя определенно есть вытесненный психологический комплекс. В Америке было немало преступников твоей породы. Хладнокровных, с высоким интеллектом, привлекательной внешностью – и психическим отклонением.

В панике она отдернула руки от клавиатуры и резко обернулась. Заполонившие экран буквы резко исчезли, а на их месте возникла странная картинка. Неужели это были надгробия?! Но только она подумала об этом, как изображение начало отдаляться. Могильные плиты оказались зубами, снятыми крупным планом.

В кабинете сидела седоволосая бабушка в темно-синей кофте и черных брюках, обутая в гранатово-красные узорчатые туфли – типичный наряд женщин из национальных меньшинств Китая. Бабушка играла на флейте; ее лицо расплылось в улыбке, она напоминала индийского заклинателя змей. И тут я увидел на столе пятнистого полоза, извивающегося под звуки флейты…

– В чем дело? У вас работы нет? – Так как я лечащий врач, мне нужно проявлять строгость перед ординаторами. Сун Цян, увидел меня, с воодушевлением сказал: – К нам на прием пришла Небожительница. – Нельзя давать людям прозвища, – строго сказал я. Сяо Цяо тоже была в толпе: – Она сама себя так назвала, мы ей не давали прозвища.

Я сидел поодаль от них; в столовой было шумно, поэтому я не все отчетливо слышал. До меня доносились лишь отрывки разговора: – Врач из первого отделения так трагически умер… – Еще бы! Он даже не знает, как умер его предшественник… – Скоро и до него дойдет очередь… – Тихо, вдруг нас услышат…

Неужели Хуан Фэйхун приняла человека в зеркале за убийцу? Действительно, она внезапно начала громко кричать и говорить, что это и есть убийца, его нужно немедленно поймать. Вслед за этим вырвалась из моих рук и стукнулась головой о зеркало так, что начала течь кровь. Затем она схватила осколок зеркала и начала со всей силы колотить разбитые на полу осколки…

Речь «Линь Чжунхуа» ускорилась, словно она произносила заранее заученные реплики: – Я прихожу сюда каждый день, и часы на стене всегда показывают десять часов десять минут. Каждый раз, когда я ухожу из участка, полицейские говорят, что листы для расписки кончились, и они не могут мне ее дать…

– И ты еще хочешь, чтобы мы ее госпитализировали? Она же убийца! Неудивительно, что она представляет высокую степень опасности… – Я отмахнулся. – Мы не принимаем на лечение в клинику наркоманов и убийц, это находится вне сферы нашей профессиональной деятельности.

Сара Морган погибла в результате взрыва, потому что кто-то обработал переплет книги взрывоопасной смесью, давшей нитроглицерин. В то же время Калибан требовал у меня черный часослов, для окрашивания которого использовалось, как выяснилось, потенциально опасное вещество. Вот, наконец, и совпадение – связующее звено между этими двумя делами.

Алистер в ответ не произнес ни слова, а лишь провел рукой, унизанной кольцами, по моей щеке, как тот апостол – не помню, как его звали, – которому пришлось прикоснуться к ранам Христа, чтобы убедиться, что он воскрес. – Сколько призраков… – прошептал он. – Если б ты не назвал себя, я бы подумал, что ты дух Гаэля, который явился, чтобы увести меня с собой в ад.

– В общем, я позвонила тебе потому, что рядом с телом издательницы была обнаружена кровь. Мы сделали анализ и нашли совпадение в базе данных. – Что ты имеешь в виду? – В базе данных имеется твоя ДНК, как и всех сотрудников органов правопорядка в нашей стране. На основании анализа было обнаружено совпадение. Именно поэтому я тебе звоню. Это кровь твоей матери.

Хозяйка уселась на свой трон и посмотрела на меня, в ожидании вопросов. – Я вас слушаю. – Вам известно… тебе известно что-нибудь, – поправился я, – о «Черном часослове» Констанции Наваррской? Улыбка на мгновение заледенела на ее губах – на какую-то долю секунды…

– …Такой педантичный человек, как Эдмундо держал бы этот экземпляр не у всех на виду, а где-нибудь в более надежном месте, не так ли? – Я посмотрел на Эстибалис, и она сосредоточенно кивнула. – В этом, на мой взгляд, и заключается главная сложность этого дела: мы не знаем, что перед нами – просто убийство, убийство с целью ограбления или ограбление с убийством.

Закрыв глаза на несколько секунд, я опустился на колени в том месте, где прежде лежало бездыханное тело, и произнес вслух: – Здесь заканчивается твоя охота и начинается моя. Эстибалис знала мои ритуалы профайлера, от нее не приходилось ничего скрывать.

Если человек ведет жизнь, полную опасностей, он мечтает о том, чтобы найти себе убежище, – но когда опасности уйдут, не превратится ли сидение в этом убежище в болезненное испытание? Если безопасная жизнь станет нормой, вытерплю ли я этот мир и покой? Дрожь пробежала между лопатками. Дурное предчувствие.

Спасен, подумал я. Присущая ей беззаботность и ученая среда, в которой она обитала – именно в этом было мое спасение. Я нашел убежище у Мисако, ставшей для меня зоной безопасности. Однако внутренне так и остался за стойкой того самого кафе. Все еще сижу там, примерзший к стулу, неспособный ни слышать, ни двигаться, охваченный ужасом.

Ее лицо было искажено страданием, слезы блестели в глазах, излучавших темный чарующий свет. Все мое тело покрылось мурашками. Меня охватило ощущение, которое невозможно выразить словами. Страх… но не только он. К нему примешивалось еще что-то необъяснимо приятное, вызывающее чувство триумфа. Это надо признать.

Воздух вокруг нас снова начинает сгущаться. Повисает тишина – не такая холодная и полная подозрительности, как до сих пор, а более плотная, наполненная чувством вины, удушающая. Я помню эту тишину. Она часами висела между нами в самый тяжелый момент моей жизни. Самый тяжелый до последнего времени.

Сказать, что, выбирая место для поездки, мы не ждали, что случится что-нибудь драматическое, – значит покривить душой. Однако мы искали лишь ощущения драмы, ее теоретической возможности, но не драмы как таковой. Теперь я это понимаю. Но именно драма и ожидала нас впереди. Так мы стали ее действующими лицами, хотя должны были наблюдать за ней со стороны.

Нож. Я совершенно забыл о нем. В тот день он действительно исчез из моего рюкзака. Тогда я не обратил на это особого внимания. Сказывалась усталость, и я подумал, что был невнимателен, когда искал его. Но оглядываясь назад, я не могу не думать, что кто-то залез в рюкзак и взял нож.

– Сражаться бок о бок с убийцами отца? Никогда! – брызгал слюной Коэл. – Я сам возглавлю атаку на Благих со своими людьми. Нам больше никто не нужен! Двор Ярости сокрушит своих врагов. Я сделала шаг в его сторону и, глядя снизу вверх, ровным голосом произнесла: – Это я убила вашего отца.

– Некоторые фейри, которые испытали на себе ее гнев, умерли от страха. Хотите это почувствовать, хоть чуть-чуть? Хорошая идея. Кассандра, покажи Фулорану, на что ты способна. В конце концов, мужчины из рода Эрнмаса очень храбрые… Он лишь слегка обмочится. – Не нужно! – Фулоран вскинул руки. – Я просто пошутил с нашей уважаемой гостьей. Дамы, прошу меня извинить… – И он поспешил прочь.

– Ты – наше оружие против Благих, твои силы изменят ход войны в нашу пользу. – Какие силы? Он пристально взглянул на меня и, дотронувшись до моей талии, наклонился и прошептал: – Силы, которыми, как все думают, ты обладаешь. Они должны поверить, что у нас есть план. И надежда на будущее. Иначе этот союз никогда не состоится.

– Это республика фейри, – повторил Роан. – Ты правда думаешь, что мне удалось бы убедить королей и королев этих дворов присоединиться к Республике, которая их погубит? В любом случае, ты имеешь право на трон ужаса. – Я на троне ужаса? Ты что, шутишь? – Шучу? Как моя предназначенная половина, ты должна кое-что знать. – Он захлопнул книгу. – У меня совсем нет чувства юмора.

– Угрожая, заключая сделки, умоляя и споря, пока не сорву голос. Вместе с тобой, если останешься. Я прикусила губу: – Со мной? – Ты – Повелительница Ужаса. Ты свергла короля Огмиоса. Так уж случилось, что ты тоже одна из его детей. Для фейри ты не Кассандра Лидделл. Ты Кассандра из… – Роан отвел глаза, его тело напряглось. – Того двора, к которому ты принадлежишь.

– Убей любого, кто может представлять угрозу… Это кажется разумным. Почему меня не удивляет его милитаристский настрой? – Это предотвратило бы подобную ситуацию. Я прищурилась. Что он сделает, если решит, что люди представляют угрозу для фейри? Видимо, Роан понятия не имеет о существовании оружия, которое я видела в штаб-квартире ЦРУ: бомбы с железной шрапнелью, облака токсичного железа…

«Беги, – прошептал Мэнди внутренний голос. – Беги быстро, как только можешь». Когда ее подобрал Брендан – это было не так давно, но казалось, вечность назад, – внутренний голос молчал. На этот же раз явно что-то происходило – внутренняя борьба, ощущение опасности, и этот голос… Беги, беги, беги… Мэнди не могла себе этого позволить. Слишком безнадежной была ее ситуация. Она подошла к машине.

Чуть слышно щелкнул замок – она была снаружи. Дальше – вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки. Дверь в квартиру под Бренданом приоткрылась, но Мэнди было все равно. Она выскочила на улицу. Мэнди бежала, не оглядываясь. Завернула за угол и исчезла в лабиринте узких переулков. Полиция будет прочесывать окрестные кварталы. Нужно срочно где-нибудь спрятаться.

Я не хочу смотреть, как она с каждым разом становится все тоньше, прозрачнее. Как исчезает у меня на глазах. Наконец я вообще перестаю к ней заглядывать. Она пила воду из унитаза, теперь я знаю, и из бачка. Соскребала обои со стен и пыталась их есть. Рама входной двери исцарапана, на ней следы крови. Она вонзала ногти в дерево, царапала его, как кошка. Она в отчаянии, но и я тоже. Я тоже!

– Ты можешь говорить об этом прямо, – сказала Дебора. – Все мы боимся, что Амели попала в руки того же человека, что и Саския Моррис. – Мобильник Саскии был найден вскоре после ее исчезновения, – заметил Джейсон. – А сама Саския… Я смотрел на карте в «Гугле». Ее нашли неподалеку от того места, где лежали вещи Амели.

– Ты, конечно, не пойдешь со мной? – Она повернулась к Амели. Дочь покачала головой. – Хорошо. Хочешь еще чего-нибудь взять в дорогу? Может, сладостей? – Нет, – мрачно отвечала Амели, но потом смягчилась и добавила: – Нет, спасибо. «Спасибо» было последнее, что Дебора услышала от дочери тем солнечным октябрьским утром. Когда через полчаса она вернулась к машине, Амели там не было.

Я стараюсь говорить как можно мягче. Саския опускает голову и плачет сильнее. Я кладу руку ей на бедро. Чувствую, как она перестает трястись и становится совершенно неподвижной. – Тебе нечего бояться. Тебе там понравится, вот увидишь. Все будет хорошо. По ее щекам текут слезы. Это будет продолжаться месяцами, но об этом я пока не знаю. Я все еще думаю, что игра стоит свеч.

Он читал старые книги так, слово навещал дорогих сердцу покойников. Он читал новые книги так, словно выходил на базар посмотреть на современную публику.

Каждая женщина всегда критически оценивает любую другую женщину, с которой сводит ее судьба.

В молодом организме, если держать его в неге, дурные мысли расцветают, подобно ядовитым цветам.

Пока женщина пребывает в нерешительности, она испытывает мучительные сомнения, но стоит ей решиться на какой-то шаг, она устремляется к цели, подобно резвой лошадке в шорах, не оглядываясь, как это делают мужчины, по сторонам.

это и была самая захватывающая часть ее работы. Неважно, устала она или чувствовала себя слегка не в своей тарелке – а Марианна в тот вечер была готова похвастаться и тем, и другим, – не втянуться в балет полицейских и криминалистов она не могла. Ее затягивало в огромный пузырь, вобравший в себя самые страшные ужасы, на которые способен человек.

– Вы слышали шум, но неправильно его истолковали… Казалось бы, загадка запертой комнаты предполагает ограниченное количество решений. Какой у нас выбор? Например: это не убийство, а самоубийство; или жертву убивают снаружи, но она находит в себе силы в последнем порыве забаррикадироваться в комнате; или убийца уже был в комнате, но сумел создать впечатление, что вошел после убийства…

Пока его друг знакомился с выводами коронера, Форестье продолжал ломать голову. Что-то ускользало от него… Почему убийца взял столь редкое и необычное оружие? Возможно, это вообще не имеет значения. Но с таким же успехом эта деталь может стать ключом к разгадке тайны.

– Доктор хотел узнать, почему в списке подозреваемых нет вас. В конце концов, вы больше не состоите в силах правопорядка, и у вас была такая же возможность убить графа, как у любого из нас. – Кто сказал, что я исключен из этого списка? Лейтенант Гийомен ведет расследование, и если он сочтет нужным, то сможет – я бы даже сказал, будет обязан – меня обвинить.

Случайно ли раздался вечером тот телефонный звонок, или сообщник убийцы позвонил ровно в десять вечера, чтобы заманить Монталабера в кабинет, как в мышеловку? Второй вариант казался вполне убедительным, поскольку иначе комиссар не понимал, откуда убийца узнал бы, что пришло время действовать.