Быть верным себе — вот что самое главное.

Я же всего-навсего пел песни — совершенно недвусмысленные, они выражали силу новой реальности. У меня было крайне мало общего с поколением, чьим голосом мне полагалось быть, и еще меньше я о нем знал.

Элвиса так никогда не выставляли на публику: «Берите его, он ваш!» Это же безумие — такое говорить! На фиг! По-моему, я не принадлежал никому — ни тогда, ни теперь. У меня жена и дети, которых я люблю больше всех на свете.

Пока я рос, культурные и поколенческие различия между нами были непреодолимы — ничего, кроме голосов, бесцветной неестественной речи. Мой отец, который выражался всегда просто и прямо, как-то сказал: «Художник — это разве не тот, кто ри- сует?» — когда кто-то из моих учителей сообщил, что у его сына художественная натура.

Истина — последнее, о чем я думал, и даже если бы она существовала, в доме держать ее не хотелось.

— Зачем тебе страдать? — спрашивало лицо в зеркале. — Ты создана не для этого… Улыбнись!

— Кстати, дорогой, я займусь декорированием комнаты для семьи Джейкоба Нэйтена. Ох, как бы мне хотелось сделать это в стиле «жареной рыбы» — спинки стульев, изогнутые в форме сковородок, вышитые ломтики жареного картофеля на шторах...

И его страсть к борьбе со всеми препятствиями, которые вставали перед ним на пути, к очередным проверкам силы и мужества — это она тоже понимала. Даже если иногда он казался людям, плохо знавшим его, чуточку нелепым. Правда, бывали моменты, когда Гарри бросался в бой там, где никакого боя и в помине не было…

Неужели нет иного способа выразить это, кроме как будучи «пьяной и неприличной»? До чего же глупа цивилизация! Зачем же тогда тело, если его нужно держать взаперти в футляре, как ценную скрипку?

Что делать, если вам тридцать, но стóит свернуть за угол собственной улицы, как вас вдруг охватывает чувство блаженства — абсолютного блаженства! Вы словно проглотили яркий кусочек позднего полуденного солнца, и оно горит в груди, рассыпаясь искрами по каждой вашей частичке, вплоть до кончиков пальцев…

Но мы не можем устраивать вечеринку в саду с мертвецом у ворот.

— Было классно! — сказал он мне в понедельник ут- ром. — Спасибо, что терпела меня всю ночь. — Всегда пожалуйста! — ответила я. И тут на экране его мобильника высветилось имя; метнув на меня взгляд, он сбросил звонок.

«Вы, наверное, очень сильно его хотели», — сказала сотрудница регистрационного офиса, выдавая мне свидетельство о рождении с прочерком в строке «отец». И она не ошиблась.

Если бы ты знала, Стиви, как мне надоело быть лишь одной из закусок на шведском столе! Я хочу быть главным блюдом!

Пока он ест, я оглядываю квартиру. Сложенная коляска у входной двери. Кирпично-красный стульчик для кормления возле кухонного стола. Ползунки на радиаторе и вязаный динозавр на полке. Здесь нет ничего моего. «Ты сделала свой выбор, — шепчу я. — Разве ты не этого хотела?»

Меня часто спрашивают, когда я впервые поняла, что хочу ребенка. Наверняка этот вопрос гораздо чаще задают матерям-одиночкам. Возможно, кто-то просыпается однажды с мыслью: «Мне срочно нужен ребенок!» Но только не я. Я хотела его всегда.

Это, мол, вариант нормы, многие женщины через это проходят, не вините себя; сам факт поиска такой информации доказывает, что вы хорошая мама. И пусть вы пока равнодушны к ребенку, вас это хотя бы беспокоит.

– Буквально только что я осознал одну проблему: запутавшись в мелочах, я допустил значительный промах. Это было так называемое слепое пятно предубеждения. После того как мы с Хань Цзинем обобщили все улики Обсидианового особняка, я угодил в оковы логики, и на ее основании не смог определить убийцу. Нет, лучше сказать, я становился еще дальше и дальше от истины.

– Мы провели тщательный обыск в комнате Гу Яна и не нашли ничего похожего на такой механизм, примерами которого могут служить описанные в романах запрятанная в телефон пуля, клавиши фортепиано, смазанные смертельным ядом, матрац, накачанный ядовитым газом, оружие с ледяными патронами. То есть данная версия также неудовлетворительна.

Секрет двух запертых комнат вызывал у него головную боль. По словам офицера полиции из муниципального бюро Сун Босюна, в обычное время Чэнь Цзюэ раскрывал подобные дела за два-три часа. Но на этот раз все было иначе. Не будет преувеличением сказать, что эта загадочная ситуация – одна на миллион, у нее нет и не будет аналогов.

– Раз уж мы заключили пари, что я смогу раскрыть дело об убийстве двадцатилетней давности за три дня, то почему не прибавить к нему еще свежее дело? Этот мерзавец выбесил меня окончательно, и сейчас я очень и очень зол… Один день. – Чэнь Цзюэ обернулся и, пристально посмотрев на Чжао Шоужэня, поднял палец вверх. – Спустя один день я лично выведу эту сволочь на чистую воду.

Все четыре стены в спальне Гу Юнхуэя были выкрашены в красный. Это обстоятельство сильно привлекло мое внимание, однако я никак не мог понять его. Почему убийца приложил так много усилий, чтобы покрыть все четыре стены красной краской? Позже я задумался: а вдруг это сделал не убийца, а кто-то другой в особняке? Но зачем?

К несчастью, в мире не существует лекарства от сожаления. Даже очень умный Чэнь Цзюэ был не в силах предугадать грядущие события. Увы! Записывая это, я вспоминаю кошмар, который мне довелось тогда испытать в Обсидиановом особняке, и из моих глаз невольно катятся слезы.

Наверное, здорово не испытывать на себе постоянное давление и всегда быть окруженной друзьями, готовыми сделать для тебя все, что угодно.

Я предпочитаю оставаться одинокой, чем чувствовать себя одинокой в окружении друзей и подруг, которые тусуются со мной только из-за фамилии и из-за количества денег на счету в банке. Которых в данный момент у меня нет.

В руке зажат пластиковый тубус шириной с мой кулак и длиной с предплечье. Он измазан землей, что маскирует его цвет, похоже, серый. Он… невелик. В нем точно не поместились бы миллионы долларов. Но это все равно нечто особенное, нечто священное. Я не пытаюсь скрыть победоносную улыбку. Николас Кейдж в «Сокровище нации» отдыхает.

Когда ты матриарх самой богатой семьи в южном Массачусетсе, всем хочется пообщаться с тобой.

Если ты хочешь получить ответы, ищи их там, где впервые расцвела моя любовь к тебе.

Трупы уже успели закоченеть, но все-таки это не камни и даже не бревна, посадка прошла успешно. Лера поднялась, уложила тела одно к одному, протянула руку, чтобы Свинец помог ей подняться. И в ужасе опустилась на задницу, увидев направленный на нее пистолет. А кто сказал, что нельзя убивать больше двух человек в день?

Свинец не торопился, машина в гараже, если вдруг подъедут менты, первым делом они осмотрят холл, а там все в крови — пол, стены. Пол кафельный, это плюс, но одна пуля прошла навылет, оставив след в плитке, это минус. И в стене пара пуль, их нужно выковыривать, и чем скорее, тем лучше.

И Свинец выстрелил. Нажимая на спусковой крючок, он успел подумать, что ствол может быть травматическим, но пуля прострелила братку грудь, как боевая. Парень дернулся, выпустил из рук оружие и упал.

Свинец уже сжимал нож в руке, обратным хватом. Поворачиваясь к Лере, он ударил Алика от себя, нож с силой и точно вошел в сердце. Даже проворачивать не пришлось, парень умер почти мгновенно.

Колодин уже навел него пистолет. Метил по ногам, но широкоротый выгнулся в спине, как будто пуля прострелила ему позвоночник. Тело продолжало двигаться по инерции, пока не рухнуло на землю. Максим подскочил к беглецу, выбил из руки пистолет, только затем осмотрел рану. В самой нижней части спины.

Широкоротый не захотел брать препятствие, он изменил план. Остановился за будкой, выхватил пистолет, развернулся и выстрелил в преследователя. А Колодин уже начеку, резкий уход в сторону с падением, довольно жесткий переворот через плечо.

– Просто я люблю тебя, только и всего. – Я тоже тебя люблю. – И мне жаль… – Тебе жаль, что ты любишь меня? – спрашиваю я и чувствую, как жар внутри меня уступает место внезапному холоду. – Нет! – Его глаза – его прекрасные небесно-синие глаза широко раскрываются. – Я никогда не смог бы об этом пожалеть. Я буду любить тебя всю жизнь. – Ты хочешь сказать, вечно? – Я смеюсь. – Я за.

Я жду, что он скажет что-нибудь остроумное, насмешливое или просто абсурдное, как может только он, но он не говорит ни слова. Он просто продолжает обнимать меня и не мешает мне обнимать его. И пока этого достаточно.

Я ощущаю стеснение в груди при мысли о том выборе, который ему приходится делать, о том грузе ожиданий, который лежит на его плечах. Этот груз неподъемен. И он продолжает нести его. Всегда. Однако это вовсе не значит, что он должен нести его в одиночку.

Я всю жизнь бежал от той судьбы, которую выбрал для меня отец, но теперь мне ясно – выбора у меня нет. Эта судьба настигнет меня, хочу я того или нет, ее не избежать. Второй раз мне это не удастся, ведь сейчас на кону стоит счастье Грейс.

За всю мою паскудную жизнь я никогда ничего не боялся – не боялся жить и совершенно точно не боялся умереть. Но появилась Грейс, и теперь я живу в постоянном страхе. Я боюсь ее потерять и боюсь, что, если я ее потеряю, то вместе с ней из моей жизни уйдет свет. Я знаю, каково это – жить во мраке, ведь я провел в нем всю мою чертову жизнь. И я не хочу возвращаться туда.

Знаешь, что делает розу такой красивой? Шипы. Она — самое прекрасное из того, что ты не можешь сжать в руке.

В глазах того, у кого в душе весна, мир всегда утопает в цветах.

«Нельзя обманывать Творца Слез», — шептались по ночам дети. Они вели себя хорошо, чтоб он их с собой не уволок. И Ригель знал, все это знали: обмануть его — все равно что обмануть себя. Творцу Слез ведомо все: кажая эмоция, от которой тебя бросает в дрожь, каждый вздох, разъеденный чувством.

Как было бы здорово закупорить свои радостные ощущения в бутылку и сохранить их навсегда. Или спрятать их в наволочку и наблюдать в ночном сумраке, как они сияют, словно перламутр.

Когда живешь одними мечтами и фантазиями, учишься радоваться самым простым вещам: случайно найденному четырехлистнику, капле варенья на столе, мимолетному взгляду. А предпочтения… это непозволительная роскошь.

Любовь кроется в самых незаметных жестах.

Самый миленький ребенок в мире – это чужой ребенок.

Ты не должна рассказывать нам только о проблемах, которые можно решить.

Самое трудное – бороться с самим собой.

Говорят, после самой темной ночи наступает самый красивый рассвет. А что, если это работает и в обратную сторону? После самых счастливых моментов даже самая обычная ночь ощущается как бесконечная, полярная и полная кошмаров.

Незаменимых людей не бывает, а дырку в сердце от несостоявшейся любви и недоотношений можно прекрасно заполнить дружбой, главное, чтобы она была искренней и настоящей.