— Я хочу быть привязанным к тебе всеми возможными способами. Скажи мне, чего ты хочешь. Я стану твоим преданным слугой. — Хитрая улыбка коснулась его губ. — Я буду рад стать твоим собственным рабом любви.

— Ты чуть не умерла. Я не могу… — Еще одна волна дрожи прокатилась по его телу. — Я не могу потерять тебя.

Честно говоря, король не верил, что у нее хватит духу обмануть его, но женщины… хитрые создания. Предательство давалось им так же легко, как нашептывание сладких пустяков на ушко.

Во всех его мечтах они постоянно касались друг друга и целовались. Но это? Пайр прижался носом к волосам над ее виском. Нечто большее. То, чего он так долго искал. Товарищество. Близость. Любовь…

— Черный и серый — мои цвета. Они темные, как моя душа.

— Я хочу сделать все лучше, — прошептала Тэмпест. — Для всех. Ради помощи как можно большему количеству людей, я должна… пожертвовать чем-то. В том числе отдать свою свободу королю.

Я был влюблен в девушку, которая бросалась навстречу опасностям, общалась с фейри и не принимала отказов в качестве ответа. В упрямую, жизнерадостную и непреклонную девушку, которая, вероятно, могла победить любого противника… кроме того, что было внутри.

Мог бы, стоило бы, должен бы. Сейчас я уже ничего не мог изменить. Как сказала Кензи, что сделано, то сделано, и мы не можем корить себя за прошлое.

Я хотел злиться на нее. Многие годы я винил сестру за то, что она бросила нас, за то, что поставила жизнь королевы фейри превыше собственной семьи. Но… может, Меган просто не могла вернуться.

Я обещал ей не исчезать и, по правде говоря, не хотел.

Я задавался вопросом, наступит ли когда-нибудь день, когда мне не придется лгать всем подряд.

Я здесь не для того, чтобы играть в идеального ученика или получать грамоты и медали. Мне просто хотелось прожить этот год без серьезных катастроф. Еще каких-нибудь катастроф.

Книготорговец Якоб Глок представлял книгу о Каббале. Массовка держала таблички с буквами и цифрами. Мефистофель и Фауст уничтожали таблички одну за одной, так что под конец остался только ряд: 3 – 9 – 1 – 7 – 1 – 3 – 4, едва ли значивший что-либо для кого-нибудь из зрителей, кроме Арне.

Возмущенный Функе прошел в спальню, открыл шкаф, который Манди обустроила по его указаниям и которого страшно стыдилась. Она не двигалась с места. В руке Функе появилась цепь. – Иди сюда, – позвал он.

– Вы знаете, что главная героиня Прокофьева – психически больная женщина. Рената влюбляется в ангела, и это недосягаемое видение преследует ее до самой смерти. Поиски воплощенного идеала могут закончиться трагедией; это стало и моим лейтмотивом. Понимаете, о чем я?

Особенно странным выглядело письмо, которое директор Деллуччи вручил комиссару, словно пригласительный билет. «Ублюдок ненормальный! Немедленно собирай манатки, не то пожалеешь!» Арне даже не спросил Деллуччи, о чем это. Все равно директор не открыл бы правды.

Ради этого ей разрешили не только встать с кровати, но и даже выйти из комнаты с числами, потому что Лилиана должна была выбросить котенка в мусорное ведро. Перед этим мужчина заклеил ей рот скотчем и пригрозил сделать то же, что и с котенком, если Лилиана издаст хоть малейший звук. В том, что мужчина так и сделал бы, сомневаться не приходилось.

Тот самый Хус, дочь которого утонула в пруду. Материалы этого дела лежали у Арне на столе. Не имея ни малейшего понятия, как это может ему помочь, Арне зашел на «Ютьюб», чтобы посмотреть предыдущую постановку оперы. То, что увидел комиссар, не только повергло его в состояние шока, но и лишний раз подтвердило, насколько сообразительным и эффективным он может быть, стоит только чуть поднапрячься.

Чтобы быть шестнадцатилетним юношей и стоять непоколебимым перед плачущей девочкой в момент знакомства, нужна стойкость. Чтобы найти слова утешения и произнести их без паники, требуется еще и мужество. Илии достало и того, и другого.

— Невероятно, — улыбался Тристан. — Она ведет себя, будто наша ровесница. Можно было просто сказать: так и так, Илия, мы едем знакомиться с твоей невестой. Все мамы такие? — Да, Тристан, все мамы — сводницы. Благодари свой обет безбрачия. Чего доброго, она и тебя бы женила, дай ей волю.

— И я рад нашему знакомству! — доктор лоснился от восторга. — Вас мне можно не представлять. Мне про вас известно достаточно! — Это немного пугает, — пробурчал Илия и перевел взгляд на отца. — Отличное чувство юмора у вас, Илия, — погрозил пальцем ему доктор. — Может, чаю?

— Да, поговаривают, леди отличаются белизной кожи, синевой вен, изяществом пальцев и минадалевидностью ногтей, — перечислял Ситцевый рыцарь. — Присущи ли вашей даме эти качества? — Да, да, — писал Тристан. — Белизна, и вены, и паль- цы вроде. Но ногти я не разглядел. — Печально, господин. Ногти бы все решили.

— А из чего рождается любовь? — Вы задаете философские вопросы, — заметил Ситцевый рыцарь. — Из чувства сопричастности и сопереживания, из дружбы и духовной близости, но чаще всего — из восхищения.

Мне бы очень хотелось запретить мозгу подбирать картинки к голосам, тонам и звукам, но, скорее всего, проще перестать дышать.

Музыка очень любит звучать там, где видно, что ей рады.

Это я и люблю в музыке. Она трогает сердца, бередит души. А потом просто уходит, не оставляя после себя ничего зримого. Зато в людях она способна оставить глубокие неизгладимые следы. Может менять людей.

Терять близких всегда печально, ведь для нас они всегда лучшие, какими бы на самом деле ни были.

Настоящая семья от тебя никогда не отвернется.

Он — ураган, сметающий все вокруг. Он — яркий огонь, способный спалить все дотла, но меня согревающий. Он — самый далекий и одновременно родной. И мне требуется вся сила воли, чтобы признать: Дымов — любовь всей моей жизни.

С ней ярко. А еще с ней рядом жить хочется. И землю зубами грызть, чтобы только улыбку ее видеть.

Лучше сгореть как спичка, но раз подожгли, то светить нужно ярко, а не тлеть, угасая на середине пути.

Невозможно раскрошить сердце, а после его спасать.

Синий каскад света ударил пилота в грудь. Несколько сверкающих осколков, танцуя над темным песком, пронеслись мимо него. Фицджеральд тут же распластался на песке. Его конечности дергались, будто по ним пробегала судорога. Мокрая одежда покрылась огненной паутиной электричества. По мере того, как поражающий эффект ослабел, его тело обмякло и вновь сделалось холодным.

Грей наблюдал за чудовищем с улыбкой и благоговейным трепетом. На утреннем солнце поблескивали желтые зубы крокодила. Толстый, покрытый пластинами хвост уравновешивал покачивающуюся массу гигантской рептилии. Своим присутствием крокодил как бы напоминал о том, что доисторическое прошлое в этой отдаленной части Северной Австралии все еще живо.

Некая часть его «я» сунула в карман куртки табличку с именем Элизабет не просто так. А прямо напротив сердца. Единственная удача заключалась в том, что китайский убийца был хорошим стрелком. Отклонись его пуля на несколько дюймов в любом другом направлении… Он провел пальцами по серебристым буквам и в этот самый момент понял: нынче ночью его спасла их любовь. Спасибо, Элизабет…

– Похоже, хакеры целились в файлы, помеченные как N…sis. Что это означает? – Всего лишь мое сокращение от Neanderthalensis. Эти файлы содержат сравнение генных последовательностей неандертальцев с их аналогами у современного человека, выделяя те гены, которые мы получили от нашего далекого предка. Почти все мы несем в себе небольшой процент генов неандертальцев.

– Кто только не спускается сюда! Художники, любители острых ощущений, грибники… Пару лет назад катафлики – полицейские, патрулирующие подземелья – нашли здесь что-то вроде огромного кинозала с большим экраном, автоматом для поп-корна и вытесанными из камня сиденьями. На следующий день все это исчезло. На полу осталась лишь надпись – «Не пытайтесь найти нас». Это подземный мир Парижа.

Юные годы Сейхан прошли в трущобах Бангкока и на задворках Пномпеня. Типичная полудикая обитательница улиц, именно тогда она и обрела простейшие навыки своей будущей профессии. Искусство выживания на улицах требовало постоянной бдительности, хитрости и жестокости. Когда бывшие наниматели нашли ее и забрали с улицы, переход в статус наемного убийцы прошел для нее абсолютно безболезненно.

Мне бы очень хотелось, чтобы мы задавали сами себе только два вопроса, но повторяли бы их каждый день, все время, пока не разгада- ем тайну: что мы вообще здесь делаем?

– Я не притворялась, – наконец произношу я. – Хорошо. Я рад. Золотистая трава колышется, гнется. – Каждый заслуживает собственного места.

За годы работы детективом – и особенно в «Прожекторе» – я много узнала о витках насилия в семьях. Но витки молчания могут быть не менее опасны.

– Рад, что ты вернулась. Даже если ненадолго. В такое время, когда мир слетает с катушек, здорово иметь рядом друзей.

Меня всегда тянуло к детям с историей, похожей на мою. Будто мы были неким клубом с тайным, непроизносимым паролем.

Я думаю о семье девушки, потерявшей голову от тревоги и ужаса. Думаю о том, насколько одинокой и брошенной чувствовала себя Кэмерон. Отчаявшейся. Оторванной. Как печаль и стыд из чувства становятся болезнью, жутким раком, который крутится вокруг мира, забирая жизни в скрытном бесконечном цикле.

Если задуматься, большинство из нас не имеют большого выбора в том, кем мы станем, кого полюбим или какое место на Земле выберет нас, станет нашим домом. Мы можем только идти, когда нас зовут, и молиться, что нас всё еще признают.

Я кивнул, хотя и знал, что фальшивая Сильвия не ответит — слишком велик риск раскрыть свою маскировку. Конечно, я знал, кто она. Остался только один пугающий вопрос: почему она это сделала?

Кинозвезды не приводили меня в восторг — в конце концов, они обычные люди, я никогда не понимал, почему вокруг них поднимают столько шума. Судя по рассказам Луизы, большинство совершенно чокнутые, что неудивительно, ведь мы обращаемся с ними как с единорогами.

Как всегда, из нас двоих Винни была самой спокойной и разумной — она Красавица, а я Чудовище. Может, Нейтан прав, и Эшли Брукс поступит правильно. Или хотя бы сжалится над нами и бросит кость.

Считается, что актеры от природы общительны, но многие из нас выбирают эту профессию, чтобы исчезнуть. Когда я вхожу в образ, тревоги отступают, потому что люди не могут меня осудить, если я — кто-то другой.

Так что же делать? Я могла бы завещать все на благотворительность, но это слишком сложно, не говоря уже о том, что совершенно не в моем стиле. И я не могу представить ничего более отталкивающего, чем свое имя на табличке, мимо которой проходят студенты, даже не замечая ее.