Я начинаю понимать, каково это – бороться, чтобы еще больше ценить то, что имею.

Никаких сожалений, только любовь…

Она погрузилась в фильм, а я тупо смотрел в телевизор. Потерялся в своих мыслях, не в силах постичь величину сердца своего брата. Человека, который в момент прощания попросил любовь всей своей жизни полюбить кого-то еще.

— Это будет горько-сладкий день, но в итоге любовь должна восторжествовать, да? Для всех нас, Кейс, — добавила она шепотом, как будто делилась со мной секретом.

Скажи это. Сейчас или никогда. У тебя больше никогда не будет такого шанса. — Я люблю тебя, — проговорил я сквозь стиснутые зубы.

...Ты поступила так, как и должна была, чтобы справиться с болью. — Жесткие нотки в его голосе смягчились, как и пристальный взгляд на меня.— Но больше так не делай. — Не буду, — кивнула я. — Кейси, обещай мне никогда не исчезать, ладно? Обещай! — Я обещаю.

Что мы, как не наши воспоминания? Кто мы без них? Где мы находимся в этой жизни? Они привязывают нас ко всем «кто», «что» и «где». Без памяти мы все равно что мертвы. Внутри амнезии я не умерла физически, но застряла между двумя мирами. Как призрак.

Прошлое не перепишешь, а будущее еще не создано. Все, что у нас было, — это сейчас.

Он дал мне так много и никогда не просил ничего взамен, и на земле не было другого места, где я хотела бы оказаться. Только с ним.

Я пытаюсь вспомнить. Что-то. Что-нибудь. В моей голове тишина. Пустота. Я потерялась.

- Ничто не длится долго, хорошее или плохое, - поправила она, и ее глаза сияли тысячами огней. - Вот почему мы должны жить так долго, как можем. Изо всех сил ловить каждый момент.

Он оттолкнулся от двери. - Я слышал, ты собралась в Нью-Йорк. Я смотрела на него, и сердце разрывалось от счастья. - Я думала, ты меня оставил. - А я сказал, что никогда от тебя не откажусь.

Когда мы спотыкаемся и падаем, мы придаём слишком большое значение самому факту падения и неудачи, зачастую забывая о том, что нужно искать выход.

— Но, знаешь, какую клятву я забыла принести? Любить себя и доверять себе. Возможно, у меня ничего не получится, но я не привыкла отступать. Когда мы спотыкаемся и падаем, мы придаем слишком большое значение самому факту падения и неудачи, зачастую забывая о том, что нужно искать выход. Тебе так не кажется?

Ветви перестают царапать его кожу и расступаются. Человек глядит на свои шрамы с гордостью, ведь он вышел из темного леса переродившимся. Он стал сильнее, испытания его закалили. Он становится мудрее. Он меняется. А еще он благодарен за полученный урок.

Единожды рожденный человек идет по дороге своей жизни, и когда та заводит его в темный лес трудностей, боли, потерь или страха, человек останавливается и отказывается делать следующий шаг. Он пытается убежать той дорогой, по которой пришел в лес, но не может ее найти, она закрыта навсегда. Поэтому человек живет, уверенный в том, что мир суров и несправедлив.

Я начинаю гадать, был ли его уход предначертан судьбой, дабы показать мне, что все те красивые слова ничего не значат, если за ними не стоит настоящее чувство.

Ее родители как будто знали, что она вырастет живым воплощением осени. Волосы рыжие, как лес в октябре, когда опадают листья. Глаза светло-карие, но в радужках вспыхивают золотистые, зеленые и янтарные искорки, а сами глаза печальные.

— Притормози. Тебе только что разбили сердце, а ты уже карабкаешься обратно на край пропасти, собираясь снова спрыгнуть...

Я лежал неподвижно, постаравшись устроиться поудобнее, насколько позволял рюкзак, который я так и не снял. Небо в Сирии совершенно не похоже на небо в Бостоне – там ночные огни затмевают свет звезд. Даже в Амхерсте я не видел такого огромного, черного неба, сплошь усыпанного яркими звездами, сиявшими, словно бриллианты. Интересно, видела ли Отем такое небо у себя в Небраске?

— Отем сказала, что любит мою душу. Вот только моя душа… мне не принадлежит — проговорил Коннор с горечью. Он указал на меня пальцем. — Моя душа — это ты.

Я любил ее. Мое израненное, покрытое трещинами сердце боялось любить, и все же я любил Отем Колдуэлл. Моя душа пела слова, которые я никогда не скажу ей вслух.

Порой честные ответы принимают за грубость.

Я согласна провести с тобой тысячи вечностей. Чувствовать тебя. Любить тебя. Встречать, терпеть и даже иногда злиться. Хочу следовать за тобой, куда скажешь. Хочу быть твоей.

Диаблери соединит вас навеки. Одной кровью. Вы будете чувствовать друг друга на расстоянии. Каждый из вас будет ощущать чувства другого. Если ей больно, то ты будешь знать об этом. Если тебе грустно, она тоже об этом узнает.

Он просто любил ее. Это было видно. Они играли друг с другом, постоянно задевая. Вечные споры драйвили их чувства. В этом была их изюминка. Это были интересные отношения, на которые хочется любоваться.

— Если любовь подразумевает делить горести и радости, то и чужие тайны, которые ты носишь в себе, которые давят и гнетут тебя, выедают тебя, как черви, ты обязана делить. Поделившись, ты избавляешься от части груза. Если это любовь. Но ты молчишь. — Ты тоже о многом молчишь. — Да. И ты даже не представляешь, как мне хочется тебе все рассказать, но я молчу ради твоего спокойствия.

— Ален, я хочу, чтобы ты меня любил, — шептала она ему на ухо. — И неважно, что для этого тебе нужна моя кровь. Так же, как мне твоя. Если в этом заключается любовь, то я готова тебе ее отдать.

Сталин буквально на глазах становится удивительно актуальным, потому что вызовы истории, которые стояли перед ним тогда, почти идентичны сегодня. значит, пришло время снова изучать Сталина, чтобы не повторять его ошибки и заблуждения, а повторять только победы, которые у него точно были.

Пока мы не найдем Сталину правильного места в истории России, мы не сможем ответить на главный вопрос: в какой стране мы живем? А еще – как нам нужно сегодня строить Россию, чтобы она не умирала один раз в сто лет?

Игорь Прокопенко: «Работая над книгой, я прошел разные стадии восприятия Сталина: восхищался и ненавидел, боялся, жалел, понимал. ...Изучая документы, я честно старался не свалиться ни в одну крайность, ни в другую, потому что искренне хотел понять, почему он ТАК поступал? И еще хотел, чтобы о Сталине мне рассказал сам Сталин…»

Он вполне мог пойти в другую сторону и не встретиться с ней. Однако судьбе было угодно, чтобы он направился прямо к ней.

— Выходит, что, если Изводящая Тень и правда произошла от какого-то божества, — рассуждала Кас вслух, — скорее всего, это либо среднее, либо одно из высших божеств, потому что иначе цветы, наполненные магией Призмы, смогли бы исцелить болезнь.

Язык, на котором был написан текст, оказался ей незнаком, однако встретилось несколько выделенных жирным шрифтом имен, которые она прекрасно знала. Это были имена пятнадцати самых могущественных богов и богинь их мира, которые, по ее сведениям, одинаково произносились на всех человеческих языках.

Не дождавшись ответа, она закатила глаза, подумав про себя: «Неужели он возомнил себя настолько могущественным, что считает себя помехой для моего побега?»

— Вы отсюда родом? — Я родом отовсюду и ниоткуда! — Таков был ее обычный уклончивый ответ на этот вопрос.

Не заставляй меня влюбляться в тебя еще больше.

Я не бегаю за женщинами. Я – вечный холостяк. Меня это устраивает. Если я впущу людей в свою жизнь, то они могут увидеть то, что им не понравится. Делайла уже видела все мои пороки. И все равно рядом.

Гордость – странная штука. Мы склонны думать, что действуем себе во благо, не желая зависеть от других. Было ли дело в гордости или в эго, которое заставило меня прогнать Делайлу, когда та пыталась помочь? Зудящий, тугой ком в животе заставляет задуматься, что, может, истинная гордость – это способность с достоинством принимать ситуацию такой, какая она есть.

Спорить с ним – все равно что примерять узкие джинсы, которые вы достали из шкафа спустя несколько лет и которые все еще подходят, хоть и сидят плотно.

Знаю ли я Делайлу? Да, знаю, хотя ей это бы не понравилось. И она знает меня. От этого в груди странное чувство – отчасти волнение, отчасти отвращение, – словно меня против собственной воли раздевают догола, и я не понимаю, нравится мне это или нет.

Холодный и зачастую молчаливый Мейкон нередко смотрел на меня так, словно не мог понять, почему мы дышим одним воздухом. Пожалуй, это было единственное, в чем мы сошлись. Потому что в остальном мы сходились так же, как снег и соль.

Ты будешь либо концом, либо вечностью. Богини бросили для тебя камень. Найди пятый элемент.

Может быть, именно поэтому небо продолжало сводить нас вместе. Может быть, именно поэтому они ненавидели нас обоих.

Его голос был низким и глубоким. Покорным и дерзким. Я смотрела на него и видела короля и шута одновременно. Звезды, ночь и солнце. Каким‑то образом все они объединились, чтобы создать его.

Единственное, что было знакомо мне в новом мире, — это небо. В то время как все менялось, даже я менялась со временем, только небо оставалось неизменным, куда бы я ни пошла. Небо было единственной веткой, за которую я держалась.

Мой дед часто посмеивался надо мной, утверждая, что я нашла убежище в небесах, потому что боюсь моря. Я не могла отрицать этого, но каждый раз, когда поднимала голову вверх, слышала там музыку, как будто получала приглашение от облаков.

Самой величайшей страстью, связывающей меня с этим миром, было небо. Я никогда не могла оторваться от магии звезд и таящейся в них великой тайны. Для меня настоящей магией было само небо.

Я не хочу, чтобы мной пользовались и бросали меня, будто я какая-то ненужная вещь.

Мне нравится, как ты меня ненавидишь. Вспышка молнии осветила комнату, выхватывая из темноты зеленые глаза, подведенные черной сажей, и порочные губы.