Тот факт, что Джефф Дамер запомнил глаза раненой собаки, позволяет предположить, что он все-таки мог спасти от краха свою психику, что в этот момент в нем все еще теплились крупинки сострадания. В 1991 году одна из его жертв умерла с открытыми глазами, но тогда он уже не мог увидеть в них укоризну или упрек; Дамер всего лишь отметил, что это было странно — у всех остальных глаза были закрыты.

Пока его отец и Шари были на работе, он залез в дренажную трубу и достал оттуда мешки с останками Стивена Хикса, которые пролежали там три года. Плоть сгнила, но кости остались — как вечное напоминание о том, что он когда-то называл «ужасной ошибкой», а теперь именовал «своим грехом». Голыми руками он поднял фрагменты костей, которые раньше были головой Стивена Хикса, и разбросал их по лесу.

— Нас отвезли на велодром д’Ивер, и мы жили там, ели и спали, вдыхая запах испражнений, мучимые голодом и жаждой. Дети умирали, старики околевали. Некоторые кончали с собой. Наконец нас увезли в Аушвиц-Биркенау. Моих жену и дочь отправили в газовую камеру. Я посмотрел профессору в лицо. Он снял пиджак и закатал рукав рубашки. На руке у него был номер заключенного концентрационного лагеря Аушвиц.

Над нами ревели аэропланы. «Американские бомбардировщики», — шептал Яков Никифоров. Яков был высокий мужчина, артист то ли Московского цирка, то ли Большого театра, который взял нас с Абе под свое крыло. У коммунистов в лагере был доступ к новостям, и Яков сказал нам, что союзнические армии уже стучат в двери Германии с запада, в то время как Красная Армия наступает с востока.

Я обежал глазами мужчин, стоявших со мной: сгорбленных, кашляющих, задыхающихся, с кожей, желтой от тринитрофенола. Не задумываясь, я бросился к эсэсовцу, который не видел, в какую колонну меня отправили. Я стал махать руками в сторону папиной группы, крича «нет-нет-нет» на немецком. Я сделал ставку на то, что он отправит меня туда, куда я не хочу. Моя уловка сработала. Я прожил еще один день.

В лагере рассказывали историю об американском солдате, ребе Шахтере. Войдя в Бухенвальд, он остановился: среди кучи тел на него смотрели детские глаза. Ребе вытащил ребенка и подбросил в воздух, смеясь и плача одновременно. — Сколько тебе лет? — спросил ребе. — Я старше тебя, — ответил мальчик. — Почему ты так говоришь? — Потому что ты плачешь и смеешься. А я не могу. Ну и кто из нас старше?

Партизаны в ту ночь совсем распоясались, напившись сильней обычного: они едва ворочали языками, а их взгляды, натыкаясь на меня, становились такими же презрительными, как у эсэсовцев. — Пляши, жиденок! — кричал мальчишка с соломенными волосами, кривя верхнюю губу. Он выстрелил из пистолета, едва не попав мне в плечо. Я не стал испытывать удачу. Пока они смотрели вверх, я бросился бежать.

Мы шли по мощеным улицам, красным от крови людей, расстрелянных там. Всю дорогу папа бормотал себе под нос, что это просто ошибка. Плохие люди затесались среди хороших. — Это скоро закончится, — повторял он. — Немцы — цивилизованный народ. Вспомните их композиторов, художников, писателей. Мне хотелось крикнуть в лицо папе: «Посмотри! Только посмотри, что наделали эти цивилизованные люди!»

Моветон – вечно жить по правилам.

Что за вещь такая страшная - безответная любовь?

Нет на свете ничего, что человек не мог бы пережить.

Волны все стерпят, слижут разочарование, усталость, глупые несбыточные надежды. Хочется доплыть туда, где небо сливается с морем. Там, за горизонтом, кажется, что время застыло. А вместе с ним застыл и весь мир.

Скучно любить за одни только достоинства, куда интереснее влюбляться в недостатки.

Что за вещь такая страшная – безответная любовь? Из-за нее пропадают аппетит и сон. Страдаешь от нее, как от серьезной болезни, для лечения которой еще не придуманы лекарства.

Какой же это, наверное, отстой, быть таким вот загадочным и притягательным. Но, поговорив с ним, я знаю, что в нем и правда есть что-то. Такой, как он, не способен затеряться в толпе. Подобно Полярной звезде в темном ночном небе, он горит слишком ярко, чтобы его не заметить.

Легко говорить «я за тебя умру» в момент душевного подъема или в попытке доказать свою любовь и преданность. Но сделали ли бы они это на самом деле?

Я сказал, что никогда не хотел быть королем, и я был честен, но будь я проклят, если сейчас не чувствую себя особой царских кровей.

Вероятно, мне следует бояться этого ощущения невесомости, которое уже так долго меня не отпускает, но вместо этого я цепляюсь за него. Потому что, хоть солнце и луна поочередно освещают наш мир, чувствовать этот свет – большая редкость, и нельзя позволять кому-то это отнять. Потому что это чувство исходит изнутри, а не снаружи.

Семья — это не только общая кровь. Дерзкое, отважное заявление – самое правдивое из всех, что я когда-либо слышал. Мы поняли мощь этих слов, еще будучи детьми, а теперь мы ценим еще выше. С теми, кого мы больше всего любим, мы делим наши сердца и наши жизни – никак не меньше.

Что бы я ни сказала, он будет стоять на своем. Он пообещал Патрику, что позаботится обо мне, точнее, о моем отъезде, если я решу вернуться. Я вижу это по глазам. Они погубят его.

Кроме цвета волос и разреза глаз, мне не досталось ничего от аристократичной завораживающей красоты отца — лишь его проклятия. Патрик оставил нас с матерью ради этого города, оставил нас, чтобы спасти его. Только горожане об этом не знают и не в силах по достоинству оценить его жертву.

Прошло так много времени, а душа до сих пор оголена, как плоть, с которой содрали кожу. Это ненормально — скорбеть так долго. Значит ли это, что я ненормальная?

В английском существует множество простых слов: дорога, машина, дерево, стол, стул. «Папа» в их число не входит — оно острое, как бритва, и тяжелое, как топор. Оно убьет меня, если я произнесу его. Оно убивает меня, когда я думаю о Патрике.

Если бы только я знала, как все обернется, я тоже заперла бы Сида в подвале и никуда не выпускала. Я вобрала бы его в себя: его душу, его сердце. Стала бы им, не раздумывая ни минуты. Но мои попытки тщетны. Он мертв, а я до сих пор цепенею, видя вдалеке рыжую макушку. Все надеюсь на что-то… Пресловутые высшие силы.

Шерше ля фам, как говорят французы. И в этой истории ниточки ведут к женщине, причем женщине великой, грациозной, грандиозной и одаренной — балерине итальянского происхождения Марии Тальони.

Лучше верить, чем не верить, потому что с верой все становится возможным.

Венеция — город единственный и настоящий. Буду жить в ней месяц, два и вообще пока не надоест, может быть, всю жизнь.

В результате заключенного брака на свет появился первенец — крестник самой императрицы — Михаил, который затем станет генералом-фельдмаршалом, а примерно через год семью дополнила и дочь Екатерина.

Тишина, которая сопровождала даже трагический момент истории: обрушение эталона красоты — великолепной кампанилы Сан-Марко — случилось июльским утром 1902 года.

Здесь светило солнце, яки, которых пригнали для транспортировки грузов, паслись на траве, звеня колокольчиками. Идиллическая картина резко контрастировала со страшной стеной Лхоцзе, доминирующей над базовым лагерем.

Жеже вспоминал высказывание Генрика Ибсена – «Надо ли пытаться менять себя?» и повторял идею Месснера о необходимости постоянного стремления к расширению своих границ.

Под ногами – три с половиной километра пустоты, до высшей точки еще далеко, но оставшийся подъем вроде бы несложный, а приз слишком велик, чтобы раздумывать об отступлении...

– Как ты, Коля? – спросил я с нешуточным беспокойством. Он снова попробовал улыбнуться, и снова не получилось. Проговорил тихо: – Кончаюсь, командир... – Чего еще надумал! – сказал я тем преувеличенно бодрым тоном, каким обычно говорят с тяжелоранеными, вообще с теми, чьи дела плохи.

Однако в то утро я подхватился в семь с несколькими минутами – сплю чутко, и меня поднял совершенно нехарактерный шум из «зала»: там громко говорили, ходили, по звукам слышно, уже влезши в сапоги, о чем-то, такое впечатление, спорили.

Продолжение последовало незамедлительно. Вернувшись в домик, где мы расквартировались, Гриньша с ходу вызвал Колю Бунчука «поговорить с глазу на глаз». Вид у него был самый недоброжелательный, и мои ребята, прекрасно знавшие об этом любовном треугольнике, решили исподтишка понаблюдать. И точно, Гриньша.

Как это выглядело? Метрах в десяти от меня на высоте примерно в половину человеческого роста над травой кружили огоньки. Именно что огоньки, сами по себе, без всяких фонариков. Сначала мелькнули мысль, что это светлячки – я в детстве в лесу возле нашей деревни их навидался. Но эту мысль, пожалуй, следовало решительно отбросить.

Угоди Фриц противотанковым под башню, ее снесло бы к чертовой матери. Но, как потом выяснилось, стрелял он осколочно-фугасным – что нашлось. Броню не пробило, получилась лишь изрядная вмятина – но вот Рому осколками и взрывной волной буквально разрубило пополам, нижняя половина тела осталась в башне, а верхнюю снесло на земь.

Но откуда они, я и теперь не берусь определить, я никакой не историк, слишком мало все же видел этих картинок и никак не могу сказать с уверенностью, чье именно оружие, чьи доспехи. Их столько было, самых разных, по всему свету. Сущее Средневековье, вот и все, что приходило на ум... Но это была не самая главная диковина. Самая главная – размеры!

Как только я сажусь в машину, звонит телефон. – Дженна, – говорит Дейл, – я кое-что обнаружил в вагончике Ральфа. Вам необходимо это увидеть.

– Замок не взламывали. Сюда никто не входил. – Он вздыхает. – К сожалению, это, скорее всего, то непонятное, что здесь постоянно происходит. – Что вы имеете в виду? – Странные вещи. Говорят же о сверхъестественном, паранормальном… – Джей пожимает плечами, как бы давая понять, что сам не верит в это.

В этот момент я опять слышу хруст ветки под ногами. У меня перехватывает дыхание. Кто-то точно идет за мной. Я чувствую его присутствие и не оглядываюсь. Вместо этого бегу, скользя по грязи. Кто-то касается моего плеча, меня стараются схватить. Я кричу, ноги подгибаются. Острая боль в голове – и все чернеет перед глазами…

Наблюдаю за тем, как Ральф наливает воду в кружки, идет ко мне и садится напротив. Кажется, что он слишком крупный для этого помещения. Полосатая кошка потягивается и укладывается поудобнее. Я глажу ее по мягкой шерстке. Краем глаза вижу, как что-то проскакивает под столом и исчезает в спальне. Я взвизгиваю от неожиданности. – Там просто Тимми Вилли, – ухмыляется Ральф. – Это… мышь?

Они прошли к патио через огромную кухню. На улице по-прежнему царила липкая жара. Небо приобрело красивый золотисто-розовый оттенок. Стейс охватила дрожь. О чем говорили Деррек и Джон-Пол? Что произошло на Гоа? Она вдруг поняла: у этих двоих было общее прошлое, о котором никто ничего не знал…

– Тут крутится журналистка, разнюхивает что-то… Не забудь, о чем мы договорились. Хорошо? Никаких интервью. – Поскольку она не отвечает, Уэзли повторяет более резким тоном: – Я сказал, хорошо? Он сжимает ее руки еще крепче, и Оливия чувствует себя как животное, попавшее в ловушку. Подавив беспокойство и сомнения, она кивает: – Хорошо.

Наши губы яростно впились друг в друга. Словно столкнулись две звезды.

Я понятия не имела, что такое любовь, что с ней делать. Она меня пугала. А вдруг я неспособна отпустить себя, полностью довериться кому-либо и, таким образом, стать уязвимой?

Я падала в пропасть, особо не задумываясь, что происходит. Потому что чувствовала себя прекрасно.

Незаметно закладывались общие привычки. То с нами приключался совместный приступ хохота, то мы одновременно корчили одинаковые рожи. Скоро у нас появились шутки, понятные лишь двоим.

Мышцы горели, волосы выбились из-под шлема; я всеми порами кожи впитывала в себя солнце и морскую соль. Прыжки с тарзанки или парапланеризм не выдерживали никакого сравнения – все было вновь и совсем иначе. А может, сказывалось то, что Блейк рядом?

Под прозрачным бездонным сводом стало ясно – я лишь крошечное, ничего не значащее пятнышко во Вселенной. Исчезающе малая частица большого мира. Точка, одиноко бредущая по улицам городка в вечном поиске очередного удовольствия. Причем здесь нет ощущения, что меня заперли в клетке из стекла и бетона. Наоборот – кажется, я сейчас упаду в небо и присоединюсь к веренице танцующих звезд.