Марианна делает глоток кофе. – Этот дом я знаю особенно хорошо. Присоединившись к комиссии, я сосредоточилась на кантонах Во и Женева; это около десяти заведений, в которых размещали молодых девушек. Святая Мария была воспитательным домом… эвфемизм для обозначения тюрьмы.

Но я сомневаюсь, однако, что она пришла туда с ясным намерением убить. Был спусковой крючок, искра, воспламенившая порох. Вот что нужно выяснить, отыскать корни зла, которые привели к такой развязке. Закрываю компьютер. Пока я убежден только в одном: моя мать не безумна, она знала этого человека. Знала – и имела веские причины желать его смерти.

Медик сообщает мне, что мать доставили на «скорой» в сопровождении двух полицейских. Она не могла идти и до сих пор не произнесла ни единого слова. – Ни одного, – повторяет он, желая убедиться, что я все правильно понял.

Слушаю его, сидя на краю кровати. Понимаю каждое слово, но вместе все они кажутся бессмысленными, как головоломка, последняя часть которой не раскрывает рисунок на коробке. Я ошеломлен, окаменел и не в силах шевельнуться. Это полицейский. Он быстро, холодным тоном сообщает мне, что моя мать пыталась убить человека.

Бог ведает, сколько данных! Уж конечно, не терабайты — скорее пета-, экса-, зетта- или даже йоттабайты. Сколько именно в Америке преступников? Сколько граждан преступало черту? Как невероятно соблазнительно выяснить это! Боже мой, так много данных, так много знаний, так много секретов, а вместе с ними и заложенная в них власть — и до всего этого чуть больше клика мышкой!

— С кем вы трахаетесь? Кто-то предоставил вам доступ в эту комнату, где не продохнуть от людей со средним коэффициентом интеллекта сто шестьдесят пять; значит, это кто-то очень важный. Так с кем же вы трахаетесь? Ведь если весь ваш опыт в ФБР способен поведать нам только то, что она способна к совершению широкого ряда возможных действий, вы никаким чертом не могли попасть сюда по заслугам.

Как там звучит та забавная латинская фразочка, что ты мне говорил? Ах, да, вспомнила: Homo homini lupus est. Человек человеку волк. И правда ведь, милый, мы настоящие волки друг для друга, и для себя мы волки, потому-то ты сейчас и не со мной. Тебя осаждают хищные, жестокие твари, относящиеся к тебе даже хуже, чем к животному. Будь жив, милый, будь жив!

День первый был увлекателен. Восторг прямо как от просмотра Суперкубка: слушать, как команда захвата рыщет по дому, перехватывать обрывки разговоров, сидя прямо здесь, в дюймах от них, оставаясь совершенно невидимым за фальшивой стеной на колесиках, которую он закрыл за собой, как каменную дверь гробницы, прикрутив к полу с помощью шуруповерта и где-то пяти сотен шурупов.

Аналоговые люди (о которых он уже давненько не вспоминал) на самом деле обладают преимуществом в современном соглядатайском мире: их ляпы с куда меньшей вероятностью забьют цифровую тревогу, так что для захвата надо больше полагаться на традиционные средства. И все же его коробит, что эта аналоговая бабочка влипла в его искрящуюся паутину слишком рано.

Решив, что в плане не будет ни аэропортов, ни пограничных контрольно-пропускных пунктов, она принялась обдумывать, какие действия со стороны женщины наподобие Кэйтлин Дэй будут совершенно неожиданными. Что она может предпринять, чтобы это наверняка не вписывалось в их прогностическую модель? Что идет вразрез с ее личностным профилем и предысторией, а потому окажется непредвиденным?

— Здесь нельзя разговаривать, — шепчу я в ответ. Слишком много людей. Проходя мимо, я бросаю ему: — Но приготовься. Мы скоро уезжаем.

— Раньше я тоже не верил. Но теперь верю. Если всё это ложь, то как ты это объяснишь? — спрашивает Чарльз, показывая на пластинку.

— Никто, — говорю я. — Я умерла, Джордж. Я всего лишь призрак.

Все знают, что это обман. Советую одуматься, пока не поздно. Они морочат людям голову, убеждают, что могут разговаривать с призраками, но такого не бывает. Пастор говорит, что это зло, и все, кто туда ходит, скорее всего, одержимы дьяволом.

Я не любительница ружей. Не дамское это дело.

Пока что темна вода во облацех, но сюрпризы возможны самые неожиданные. Кто знает, может быть, исходя из всего того, что Россия Владимира Путина сделала для Турции Реджепа Тайипа Эрдогана, мы увидим, как Анкара вступит в ОДКБ, Евразэс и «Союзное государство», выйдя из НАТО? Авторы не будут против. Впрочем, учитывая, что никакая оказанная услуга уже на следующий день ничего не стоит - вряд ли.

Эрдоган не может нравиться Западу, потому что он – лидер. И Путин не может нравиться Западу, потому что он – лидер. И Орбан не нравится Западу, потому что он – лидер, то есть фигура, которая отвечает за будущее своей страны. Он может видеть это будущее не так как большинство населения... Я тут могу перечислять дальше: и Нарендра Моди, и Си Цзиньпин, и Мухаммед Бен Сальман.

Я мало видел событий, которые так бы интересовали российскую публику как прошедшие турецкие выборы. Такое впечатление, что они большая интрига, чем наши собственные выборы. Тем более, что у нас, как правило, всё понятно.

Я могу только сказать: Путин 2001 и 2002 годов, Путин образца 2007 и 2008 годов, или Путин образца 2015 и 2022 года, даже не 2023 года, – это, вообще, разные люди. Более прозападного лидера России, чем Путин, американцы иметь не будут никогда... Но ни Путин, ни Эрдоган, видимо, просто не могут себе позволить играть в американские игры и притворяться, что это в интересах их стран.

Вполне понятно турецкое разочарование тем, что, ну вообще-то говоря, Джо Байден мог бы прилететь в Турцию и лично засвидетельствовать соболезнования. Как прилетал его предшественник Билл Клинтон в 1999 году, и всё выглядело в турецко-американских отношениях совершенно по-другому. Резюмируя, Турция со своей «дипломатией землетрясения» к антизападной риторике достаточно быстро вернулась.

Продолжается СВО, которая очень серьёзно многие вещи определила в отношениях России и Турции, да и изменила в отношениях России и Турции. В мае 2023 года прошли президентские и парламентские выборы, которые могли стать поворотными для российско-турецких отношений. Вплоть до того, что если бы Эрдоган выборы проиграл, то произошло бы коренное, на сто восемьдесят градусов изменение этих отношений.

Ближе к вечеру они встречают колонну бледных женщин и мужчин, на рукавах у них белеют повязки со звездой Давида. Ганс глядит им вслед, видит кирпичные стены, которые их поглотят, — невысокие, не величественные, но могучие стены Варшавского гетто. Жандармы у ворот проверяют, чтобы эти еврейские узники, возвращающиеся с близлежащих заводов, не пронесли ни на кусочек хлеба больше положенного.

Алекс садится на койке, глубоко вдыхая и выдыхая настоящий русский воздух. Слева лежит Ганс, читая «Братьев Карамазовых». Прежде эта книга ему не нравилась, теперь же его взгляд с интересом скользит по строкам. — Вот теперь, оказавшись в России, я понимаю Достоевского, — говорит он.

На мгновение в душе вспыхивает надежда: «А вдруг Ангелика тоже пришла?» Но надежда эта сразу угасает: конечно, Ангелика не проделает многочасовую дорогу только ради того, чтобы помахать Алексу на прощание. Алекс бы приехал ради Ангелики куда угодно, но Ангелика прагматична.

Сегодняшней ночью все становится почти как прежде: Алекс насвистывает русские песни, Ганс — немецкие, в промежутках между Вилли напевает хоралы, в это мно-гоголосие гармонично вливаются стук пишущей машинки и жужжание гектографа. Сейчас, в шумной суете, они втроем твердо верят в свое дело, верят в мир и свободу, верят в будущее. Им кажется, словно так будет продолжаться всегда.

Если считать их героями, то это станет оправданием для других: каждый сможет сказать — я не рожден, чтобы быть героем.

Как ты проводишь свой день, так ты в конечном счете и проводишь свою жизнь.

Нет подруги лучше, чем девочка-подросток, даже если эта девочка-подросток уже выросла.

Как же много времени человеку отведено быть взрослым, после того как пролетят его детство и юность.

Ведь люди так справляются с горем? Закапываются в работу?

Тогда Элис осознала: всю жизнь она думала о смерти как о мгновении — остановка сердца, последний вздох, но теперь она понимала, что смерть порой может быть куда больше похожа на роды с девятью подготовительными месяцами.

«Конечно, ее мать даже не заикнулась семье жениха, что Рейзл ходила к психологу – с тем же успехом она могла бы сказать им, что у Рейзл две головы или три груди, какая-то генетическая мутация.»

«В цифрах нет Б-га, Б-га почти не осталось в ней самой. Сначала она променяла Тору на математику, потом променяла бухгалтерию на порно. Что еще у нее осталось?»

«Если бы она могла вернуться в древнее прошлое, на год назад, в свой день рождения, она прошептала бы себе на ухо предупреждение: «Не начинай. Не включай».

«Грешно так думать! Один грех за другим! Смотреть порно и потом думать, что а-Шем не может уничтожить порно! Ведь это она не следовала правилам, она не оберегала себя от собственных слабостей. Надо было слушать раввинов, которые запретили интернет».

«Благословен Ты, Г-сподь, наш Б-г, Царь Вселенной, за то, что создал меня женщиной.»

Я жила по инерции. То, что я чувствовала – это даже не боль, не усталость, не скука, это – забвение. Я хотела выйти из своего тела и оказаться в другом.

Я могла бы умереть прямо сейчас, и это было бы прекрасно.

Власть, которой он надо мной обладал, была на грани волшебства – заставляла не столько безропотно исполнять любое его желание, хотя и это тоже, сколько, стоя перед ним, ощущать себя полной дурой, непутёвой школьницей, бесполезной Пятницей.

<...> Обожание – вот что мне нужно.Болтать о любви может каждый дурак, а испытывать обожание, отдавать – для этого нужно мужество.

Алкоголь хотя бы на время давал ощущение покоя, смягчал тревожные мысли, отгонял настойчивое ощущение себя фальшивкой.

Но Маркс молчал у Дарвина в саду. Не шумел, как обычно. Не промолвил ни слова.

Хозяин с гостем стояли рядом, и тут, закачав деревья, поднялся ветер и застучала барабанная дробь падающих капель. Если бы не она, наверно, можно было бы услышать шорох бород.

— Еж? — спросил Маркс. — У нас под изгородью живет целое семейство, — ответил Дарвин. — Ежевечерне в это время они отправляются ужинать.

Она мастерски прячется. Телефон так и не включила, на улицу носа не показывает — будто знает, что я приеду. Но от меня так просто не отделаться, если только затеряться в толпе красоток. Поднимаю голову, глядя на тоскливо темнеющее небо. Сегодня я солидарен с его печалью — мне тоже не очень весело.

С мамой мы поговорили пару часов назад, брат ограничился «эсэмэской», Женя — мой местный ухажер — здесь, на расстоянии вытянутой руки, и звонить не станет, с остальными подругами мы уже поболтали и пожелали друг другу хорошего секса в Новом году, а больше никто не станет тревожить в канун праздника.

— Для нас стало неожиданностью, что у Мира есть супруга, — давит нервную улыбку Ольга. — Но, может, это и к лучшему, моему брату давно пора остепениться.

Радость топит. В груди тянет и заливает теплом. Мне будто пришивают крылья и пробивают светлый выход из мрачного тоннеля безысходности. И все это делает одна молодая женщина. Мир резко расширяется, пестрит красками, а после сужается до нее одной.

Я до последнего гадаю, как она согласилась на эту авантюру. Ксения не похожа на охотницу за деньгами. Возможно, как и все, мечтает о лучшей жизни, но в душу к ней я не лезу. Согласилась, и уже хорошо.

— А может, любовь? — подается вперед Ярослав. — Я слышал, она не спрашивает, когда явиться.