Я не любительница ружей. Не дамское это дело.

Пока что темна вода во облацех, но сюрпризы возможны самые неожиданные. Кто знает, может быть, исходя из всего того, что Россия Владимира Путина сделала для Турции Реджепа Тайипа Эрдогана, мы увидим, как Анкара вступит в ОДКБ, Евразэс и «Союзное государство», выйдя из НАТО? Авторы не будут против. Впрочем, учитывая, что никакая оказанная услуга уже на следующий день ничего не стоит - вряд ли.

Эрдоган не может нравиться Западу, потому что он – лидер. И Путин не может нравиться Западу, потому что он – лидер. И Орбан не нравится Западу, потому что он – лидер, то есть фигура, которая отвечает за будущее своей страны. Он может видеть это будущее не так как большинство населения... Я тут могу перечислять дальше: и Нарендра Моди, и Си Цзиньпин, и Мухаммед Бен Сальман.

Я мало видел событий, которые так бы интересовали российскую публику как прошедшие турецкие выборы. Такое впечатление, что они большая интрига, чем наши собственные выборы. Тем более, что у нас, как правило, всё понятно.

Я могу только сказать: Путин 2001 и 2002 годов, Путин образца 2007 и 2008 годов, или Путин образца 2015 и 2022 года, даже не 2023 года, – это, вообще, разные люди. Более прозападного лидера России, чем Путин, американцы иметь не будут никогда... Но ни Путин, ни Эрдоган, видимо, просто не могут себе позволить играть в американские игры и притворяться, что это в интересах их стран.

Вполне понятно турецкое разочарование тем, что, ну вообще-то говоря, Джо Байден мог бы прилететь в Турцию и лично засвидетельствовать соболезнования. Как прилетал его предшественник Билл Клинтон в 1999 году, и всё выглядело в турецко-американских отношениях совершенно по-другому. Резюмируя, Турция со своей «дипломатией землетрясения» к антизападной риторике достаточно быстро вернулась.

Продолжается СВО, которая очень серьёзно многие вещи определила в отношениях России и Турции, да и изменила в отношениях России и Турции. В мае 2023 года прошли президентские и парламентские выборы, которые могли стать поворотными для российско-турецких отношений. Вплоть до того, что если бы Эрдоган выборы проиграл, то произошло бы коренное, на сто восемьдесят градусов изменение этих отношений.

Ближе к вечеру они встречают колонну бледных женщин и мужчин, на рукавах у них белеют повязки со звездой Давида. Ганс глядит им вслед, видит кирпичные стены, которые их поглотят, — невысокие, не величественные, но могучие стены Варшавского гетто. Жандармы у ворот проверяют, чтобы эти еврейские узники, возвращающиеся с близлежащих заводов, не пронесли ни на кусочек хлеба больше положенного.

Алекс садится на койке, глубоко вдыхая и выдыхая настоящий русский воздух. Слева лежит Ганс, читая «Братьев Карамазовых». Прежде эта книга ему не нравилась, теперь же его взгляд с интересом скользит по строкам. — Вот теперь, оказавшись в России, я понимаю Достоевского, — говорит он.

На мгновение в душе вспыхивает надежда: «А вдруг Ангелика тоже пришла?» Но надежда эта сразу угасает: конечно, Ангелика не проделает многочасовую дорогу только ради того, чтобы помахать Алексу на прощание. Алекс бы приехал ради Ангелики куда угодно, но Ангелика прагматична.

Сегодняшней ночью все становится почти как прежде: Алекс насвистывает русские песни, Ганс — немецкие, в промежутках между Вилли напевает хоралы, в это мно-гоголосие гармонично вливаются стук пишущей машинки и жужжание гектографа. Сейчас, в шумной суете, они втроем твердо верят в свое дело, верят в мир и свободу, верят в будущее. Им кажется, словно так будет продолжаться всегда.

Если считать их героями, то это станет оправданием для других: каждый сможет сказать — я не рожден, чтобы быть героем.

Как ты проводишь свой день, так ты в конечном счете и проводишь свою жизнь.

Нет подруги лучше, чем девочка-подросток, даже если эта девочка-подросток уже выросла.

Как же много времени человеку отведено быть взрослым, после того как пролетят его детство и юность.

Ведь люди так справляются с горем? Закапываются в работу?

Тогда Элис осознала: всю жизнь она думала о смерти как о мгновении — остановка сердца, последний вздох, но теперь она понимала, что смерть порой может быть куда больше похожа на роды с девятью подготовительными месяцами.

«Конечно, ее мать даже не заикнулась семье жениха, что Рейзл ходила к психологу – с тем же успехом она могла бы сказать им, что у Рейзл две головы или три груди, какая-то генетическая мутация.»

«В цифрах нет Б-га, Б-га почти не осталось в ней самой. Сначала она променяла Тору на математику, потом променяла бухгалтерию на порно. Что еще у нее осталось?»

«Если бы она могла вернуться в древнее прошлое, на год назад, в свой день рождения, она прошептала бы себе на ухо предупреждение: «Не начинай. Не включай».

«Грешно так думать! Один грех за другим! Смотреть порно и потом думать, что а-Шем не может уничтожить порно! Ведь это она не следовала правилам, она не оберегала себя от собственных слабостей. Надо было слушать раввинов, которые запретили интернет».

«Благословен Ты, Г-сподь, наш Б-г, Царь Вселенной, за то, что создал меня женщиной.»

Я жила по инерции. То, что я чувствовала – это даже не боль, не усталость, не скука, это – забвение. Я хотела выйти из своего тела и оказаться в другом.

Я могла бы умереть прямо сейчас, и это было бы прекрасно.

Власть, которой он надо мной обладал, была на грани волшебства – заставляла не столько безропотно исполнять любое его желание, хотя и это тоже, сколько, стоя перед ним, ощущать себя полной дурой, непутёвой школьницей, бесполезной Пятницей.

<...> Обожание – вот что мне нужно.Болтать о любви может каждый дурак, а испытывать обожание, отдавать – для этого нужно мужество.

Алкоголь хотя бы на время давал ощущение покоя, смягчал тревожные мысли, отгонял настойчивое ощущение себя фальшивкой.

Но Маркс молчал у Дарвина в саду. Не шумел, как обычно. Не промолвил ни слова.

Хозяин с гостем стояли рядом, и тут, закачав деревья, поднялся ветер и застучала барабанная дробь падающих капель. Если бы не она, наверно, можно было бы услышать шорох бород.

— Еж? — спросил Маркс. — У нас под изгородью живет целое семейство, — ответил Дарвин. — Ежевечерне в это время они отправляются ужинать.

Она мастерски прячется. Телефон так и не включила, на улицу носа не показывает — будто знает, что я приеду. Но от меня так просто не отделаться, если только затеряться в толпе красоток. Поднимаю голову, глядя на тоскливо темнеющее небо. Сегодня я солидарен с его печалью — мне тоже не очень весело.

С мамой мы поговорили пару часов назад, брат ограничился «эсэмэской», Женя — мой местный ухажер — здесь, на расстоянии вытянутой руки, и звонить не станет, с остальными подругами мы уже поболтали и пожелали друг другу хорошего секса в Новом году, а больше никто не станет тревожить в канун праздника.

— Для нас стало неожиданностью, что у Мира есть супруга, — давит нервную улыбку Ольга. — Но, может, это и к лучшему, моему брату давно пора остепениться.

Радость топит. В груди тянет и заливает теплом. Мне будто пришивают крылья и пробивают светлый выход из мрачного тоннеля безысходности. И все это делает одна молодая женщина. Мир резко расширяется, пестрит красками, а после сужается до нее одной.

Я до последнего гадаю, как она согласилась на эту авантюру. Ксения не похожа на охотницу за деньгами. Возможно, как и все, мечтает о лучшей жизни, но в душу к ней я не лезу. Согласилась, и уже хорошо.

— А может, любовь? — подается вперед Ярослав. — Я слышал, она не спрашивает, когда явиться.

Я недавно пришла к мысли, что надо смотреть на мотивы поступков, а не только на сами поступки. Меня бесили ее неуместные советы и полное непонимание важности личного пространства, но она ведь не назло. Просто такой человек. Имеет она, в конце концов, право быть самой собой или нет?

– Понимаю, что должна быть взрослой, опираться на себя. Но ведь мне еще шестнадцать. Считаю, что вы обязаны быть родителями, раз уж родили меня. Я рада, что мама нашла себя, но вычеркивать при этом меня, игнорировать важные для меня моменты… Я считаю, что она неправа. И ты тоже неправ. Ты часто вел себя точно так же.

Отец говорил еще много важного, трогательного, полного большой любви – то, что так нужно было услышать Леле три года назад. Но из-за опоздания слова не стали менее ценными, менее целительными. Леле показалось, что кто-то внутри нее проткнул иголкой целлофановый пакет, наполненный водой, и через эту дыру стали медленно вытекать все страхи, которые мешали Леле спокойно и глубоко дышать.

– Таким, как мы, нужно держаться вместе. Не хочу казаться высокомерной снобкой, но это правда жизни. Есть те, кому повезло больше, а есть те, кому меньше. Последние злятся на весь мир, а первые идут семимильными шагами вперед.

Леля и сама не могла понять, как она, такая закрытая, вдруг призналась в очень личном переживании едва знакомой девушке. Но объяснялось все очень просто: избитый человек с большой радостью и благодарностью хватается за того, кто первый присаживается около него, дает попить воды, промывает раны и окутывает сочувствием.

Родители все делали мирно, по любви, как они говорили, но случалось Леле слышать и скандалы, которые заканчивались мамиными слезами и папиными хлопками дверью. И самое ужасное – Лелин мир так и не обрел ничего постоянного. Она до сих пор иногда спохватывалась и начинала прислушиваться: не трясется ли земля, вдруг планета наконец решила разрушиться следом за Лелиной семьей.

И если эти двое все еще хотят быть друг с другом, то так и живут дальше; однако если под рукой есть священник, который может их обвенчать, они женятся. Это тот же договор, только более… серьезный. И его нельзя расторгнуть. Пара дает обещание оставаться вместе до конца жизни.

Тщательно заперев калитку, мы вышли из сада и начали спускаться мимо отбрасывающего длинную тень дымохода вдоль восточной стены дома. На улице почти стемнело; когда мы появились на пороге кухни, огонь в очаге разгорелся ярче, осветив ожидавшую меня семью. Я дома.

– Пчелы очень любят общение, – пояснил Майерс и ласково сдул одну из них с тыльной стороны ладони. – А еще они ужасно любопытные. Иначе не стали бы носиться туда-сюда, собирая вместе с пыльцой окрестные новости. Поэтому нужно рассказывать им обо всех событиях: когда приезжают гости, рождается ребенок, появляются новые жильцы или кто-то уходит. Или умирает.

«Мужчина, который вас любил» – так сахем сказал про Фрэнка (теперь я окончательно уверилась в том, что индеец видел именно его). Любил – в прошедшем времени! Сердце заныло от двух противоречивых чувств: боли потери и робкой надежды.

Когда речь заходила о призвании мужа, она всегда испытывала любовь, гордость и… страх. Но даже страх рано или поздно заканчивается.

Мое тело вело собственный отсчет – с помощью биения сердца, пульсации крови, смены периодов сна и бодрствования. Если время вечно, то почему люди смертны? А может, мы обретаем бессмертие, лишь когда перестаем считать прожитые мгновения?

Я не знала почему, но от его взгляда у меня быстрее заколотилось сердце. Меня не волновало, был он рядом или нет. Пусть хоть со скалы спрыгивает, и я не пущу не слезинки.

Я должна была радоваться его уходу. Но вместо этого почувствовала себя опустошенной.