Из-за угла дома выкатилась уж знакомая машина. Гуров инстинктивно сполз вниз по сиденью — издалека никто и не увидит, что в салоне «Форда» кто-то есть.

Встретить бандитов по дороге на работу, пусть даже случайно, Гуров считал великой удачей, и всегда имел наготове план последующих действий.

«Не вычёркивай меня из списка!» – вдруг вспоминаю я, и стою оглушённая, не вытирая слёз, под цветущими деревьями, под легчайшими облаками, – посреди жизни, весны, солнечных пятен на тротуаре, снующих-свиристящих в кронах миндаля птиц...

Как поразительно величие бытия, объемлющего весь этот прекрасный мир, где даже столь малые птахи имеют, как щеголиха – платья, по нескольку имён! Что за дивный список составил для каждой живой души наш щедрый Создатель...

– Как твоя работа, – спрашивает. Я привычно отвечаю: – Ты же знаешь, моя работа – книжки писать. Я пишу книжки. – И что, они где-то продаются? – Да, в сущности, везде. – Ты принеси мне, я почитаю, дам Илье читать... – Конечно, принесу, – вздохнув, отвечаю я. А она добавляет: – Уж, пожалуйста, не вычёркивай меня из списка. И эта фраза наотмашь бьёт в моё несчастное сердце.

А живая жизнь всё длится, обнаруживая удивительные переклички нрава и повадок через поколения.

Детство не подлежит уценке. Ребёнку должно быть интересно. А мы всегда – дети, мы по-прежнему дети, и сердца наши, – как поёт второстепенная героиня в повести о молодом художнике, которую вы сейчас откроете, перелистнув страницу, – «наши сердца не имеют морщин».

Моя личная родня была неистова и разнообразна. Чертовски разнообразна касательно заскоков, фобий, нарушений морали, оголтелых претензий друг к другу. Не то чтобы гроздь скорпионов в банке, но уж и не слёзыньки Господни, ох нет. С каждым из моей родни, говорила моя бабка, «беседовать можно, только наевшись гороху!».

Скорее всего, она не боится проиграть, не думает, что Поляков может оказаться сильнее. Слишком уверена в своих силах. Но просто напасть на него в темном закоулке — нет. Не интересно. Не ее стиль. Ей нужна охота. Бег. Радость погони. Хрип загнанной жертвы. Это для нее победа. А убийство — просто заключительный аккорд в сыгранной ею мелодии.

И тут у меня перед глазами картинка из прошлого встала: гранатовые капли на белом снегу, извивающееся голое тело в перекрестьях кровавых линий, в воздухе звенящая боль, как северное сияние, хрустальными струями переливается. Вспомнилось, как хотелось опустить руку в теплую багровую лужицу… Не назад я понеслась — вперед.

Недавно книгу прочитала. Так — муть, фантастика. И прочитала-то случайно, в кафе с буккроссингом с полки взяла наугад. Пока пила кофе, пролистала. Зацепило. Потом в инете нашла. Там про средневековую Японию — не настоящую, выдуманную. Как говорится, авторская версия. А суть в том, что убитый человек, жертва, возрождается в теле убийцы. Выдумка? Конечно. Но ведь все выдумки приходят откуда-то.

Я не собиралась начинать новую жизнь. Это она догнала меня, ударила по голове что есть силы. Проломила мне башку. И из дыры дымной вонючей струйкой улетучились мои последние пятнадцать лет.

В нос, только что отмороженный, бесчувственный, хлынули запахи. Много запахов. Оглушили грохотом. Я и не подозревала, что запахи имеют цвет, да еще и звучат. Раньше что? Ну, кофейком бочковым из буфета тянет, в столовке — рыба жареная, рассольник. Просто, обыденно. А тут все сразу по-другому стало.

Бегать собрался, уже кроссовки надел — звонок. Еще один труп... Адрес? Ясно... Отбегал я на сегодня. И еще кто-то отбегал навсегда.

— Блум, — говорит он твердым, властным голосом. В этом голосе нет ни удивления, ни злости. Скорее, произнесение моего имени — факт, который ему не очень приятен.

Я сжимаю челюсти: — Подсунем им троянского коня.

Кево — как большой неразрешимый кубик Рубика. Кубик Рубика, который перестраивается всякий раз, когда я чувствую, что на шаг приблизилась к разгадке.

Несколько недель я либо сидела взаперти, либо находилась в бегах. Заниматься чем-то другим, совершенно обычным, почти так же хорошо, как в прежние времена пойти вечером в кино с друзьями. И если мне что-то и нужно во всем этом хаосе, так это немного обыденности.

Мои сердце и разум настолько запутались, что весь вечер приходилось заставлять себя не думать о нем. Получалось не очень, и теперь, когда мне нечем отвлечься, лавина мыслей обрушивается на меня с новой силой.

Сила, бурлящая во мне, словно рой разъяренных шершней. Она призывает меня освободить ее, использовать против тех, кто держит меня здесь. Давление в голове и груди почти невыносимо, но мне удается его контролировать. Я должна.

Вадим набрался смелости, потянулся к Эльвире и положил руку на ее голую коленку. От волнения рука онемела, пальцы утратили способность к тактильному восприятию. Нельзя так поступать, но ведь это же хитрый ход, тактическая игра – во имя закона.

Мельникова так резко мотнула головой, что сдвинулась с места. А может, она шарахнулась от опера как черт от ладана.

Преступник мог нагнать Лужина или выйти ему в спину из засады. Но в этом случае он не мог выстрелить сразу. Лужин получил пулю в грудь, значит, он почувствовал преступника, развернулся к нему. Только тогда и раздался выстрел.

Место, где обнаружили тело, пометили, но силуэт весьма условный. Никто не стал бы обводить мелом еще живого человека.

Потерпевший повернул к нему голову, даже попытался сфокусировать на нем взгляд, но не так и не сумел. Смотрел на Макара безжизненно, никаких эмоций не проявлял.

Макар хотел было вызвать такси, но все же решился сесть за руль. Не в том он состоянии, чтобы управлять автомобилем, но у него есть оправдание – вызов на убийство. Еще бы узнать, кто кого убил.

Кое-как совладав с болью, Вадим рванул к Сукнову, нагнулся на ходу, плечом зафиксировал бедра, руками вцепился в голени. Рывок оказался столь мощным, что Сукнов, падая, с силой приложился об угол обувного ящика — головой.

Одной рукой Вадим держал пистолет, а другой вынимал из чехла на поясе наручники. Сукнов смотрел на него с таким недоумением, что Вадим почувствовал себя глупцом.

Мизгирев знал, что клофелин для Шохрата — это смерть. Если так, то Сукнова нет в живых. Отпущенные два часа давно уже истекли, а Сукнова нет и не будет.

— Сам-то я не слышал, чтобы их насиловали, — пожал плечами Сукнов. — Но девчонки сказали… Один раз, сказали, было. Изнасиловали, заснули, а как проснуться, снова насиловать начнут.

Мизгирь занимался вроде как легальным бизнесом, а раньше бандитствовал, отжимал у людей горбом нажитое добро. На грязные деньги обзавелся ночным клубом, бросил якорь в тихой гавани, но своих бойцов не распустил.

Он не стал дожидаться ответа, подошел к мужчине явно выраженной кавказской внешности, приложил палец к шее. Пульс отсутствовал. Да и тело выглядело очень уж безжизненным и бледным, несмотря на природную смуглость.

И тут в комнату кто-то врывается, едва не снеся дверь. Я пугаюсь не на шутку. Смотрю на Майкла и думаю, что вижу его, скорее всего, в последний раз. Это конец.

Зеваки, скопившиеся в издательстве на первом этаже, заставляют нервничать. Разумеется, такое событие невозможно скрыть. Я уверен, что уже во всех новостных лентах блещут заголовки о покушении на популярного автора Майкла Кима. Дьявол! Мне только этого не хватало!

Голова раскалывается, в горле встал комок обиды и бессилия, который я вот-вот проглочу, а значит буду повержена. Я не могу бороться с Джеком и всем тем, что происходит вокруг. Я до конца жизни буду считать себя слабой и никчемной. Поэтому мне нельзя проигрывать.

— Не знаю, говорил ли вам Шон о том, что у меня прекрасные отношения с нынешними властями. Мне не составит труда внедрить ваше детище в подполье этого города. — И как вы собираетесь это провернуть? Взятки? Шантаж?.. Преступление?

— Солнышко, точно все хорошо? На лице Джекки написана тревога. Я вытираю слезы, протягиваю к нему руки и сжимаю его ладони в своих. — Все в порядке, правда. Это всего лишь кошмар. И, глядя в бесконечно черные глаза супруга, я стараюсь подавить в себе тревогу.

Я потеряла память полгода назад. И с тех пор меня мучают ночные кошмары. Мой психиатр говорит, что это временно, и настанет день, когда я смогу вспомнить свое прошлое. Подвести черту и отпустить всю ту боль, которую испытываю изо дня в день. Сказать по правде, в большей степени я ему верю. Только вот, на этом мои беды не заканчиваются.

– Не сяду. Потому что ты ничего не докажешь. А начнешь доказывать, я тебя убью. Причем без всякого предупреждения. Это мой город, и я здесь хозяин. А ты можешь здесь жить. Но по моим правилам. Как живут все остальные… Ты же понимаешь, что тебя кто-то сдал. Из своих. А кто? Тот, кто живет по моим правилам. А у вас там все так живут. И ничего…

– Я плохая девочка! Я очень плохая!.. Но я не хочу быть плохой! Я хочу быть самой хорошей!.. Самой хорошей для тебя! И вообще!.. Я хочу преданно ждать тебя с работы, я хочу кормить тебя ужинами, укладывать тебя спать, встречать с тобой рассветы… Ты спишь, когда светает, а я не сплю! Я лежу, прижимаясь к тебе, и млею от счастья!.. А Миша это что-то далекое… И уже ненастоящее…

В камеру, настороженно зыркая по сторонам, вошел вислозадый толстяк в крупных роговых очках. Свернутый матрас он держал в двух руках, как это делают доходяги. Нормальный мужик должен удерживать «скатку» одной рукой, а в другой нести хабар. А этот пустой, без сумки. Зато на щеке распухала глубокая царапина.

Но тут же остался без оружия. Максим не зевал, поэтому и ствол вырвал, и руку за спину заломал. – Ты что делаешь, идиот? – заорал Зыков. И в этот момент громыхнул выстрел. Максим повернул голову на звук, и увидел, как «шкаф» в черном костюме передергивает затвор дробовика. И тут же снова громыхнуло.

Решение далось ему нелегко. С вольных хлебов залезть в тесную портупею службы – это как в прорубь из теплой постели нырнуть. Но ему нужно было вернуть себя в эту реку, хлебнуть живой водицы, вновь обрести ментовскую закалку. Втянуться в ритм, привести в чувство, шагнуть вперед – вот, что ему сейчас нужно. Но будет непросто. И прежде всего в моральном плане. Все-таки тридцать девять лет...

Максим открыл рот, чтобы назвать имя своей жены. Он, может, и не столь знаменит, как хотелось бы, но имя Оксаны Корниловой знают все женщины от тридцати и выше. Но слово-не воробей так и осталось во рту. Не стал он открывать имя жены. Во–первых, Рите не совсем тридцать, а, во–вторых, зачем светиться? Рита может начать его шантажировать, если узнает, с кем спала.

Игнат тоже обернулся и увидел несущегося на него человека. В лунном свете тускло блеснул нож. Жуков продолжил разворот, но уже с уходом в сторону. И все же нож скользнул по спине, вспарывая кожу. И продолжил движение, пока не ткнулся Лешке в пузо.

Как оказалось, тетя Витя все-таки отреагировала на шум во дворе. Но не сейчас, а какое-то время назад. Не включая свет, она вышла в коридор, открыла дверь, тут смерть ее и настигла.

Игнат включил свет и увидел дядю Валю, вернее, его труп. Он лежал на ступеньках бетонной лестницы. В области живота - несколько ножевых ран, белая майка в крови.

Сушеный рванул назад, кончик ножа царапнул Игната по руке. Но тем не менее, ударную руку он поймал, взял в захват. И одновременно въехал ногой лысому в колено, чтобы тот не помешал провести прием.

В ресторане Лия работала, с блатными хороводила. Может, и сама - блатная кошка. Есть в ней что-то такое зубастое и царапистое, хотя и не злое. Но развратное.

Если Давид все знает, если он начал разговор с предъяв, то сначала нужно спросить с Игната, а потом уже выяснять с ней отношения. А спросить Давид мог, наверняка, у него в заднем кармане джинсов находился кнопочный нож.