I have loved you with both Hands tied behind my back Bound with pen and ink Paper and words Sealed with someone else’s name until this moment in which I am nothing but a man who loves a woman.

“Didn’t you tell me your psychologist said the grief comes in waves?” I asked. “Yeah.” “This is a wave. You’re underwater but it’ll pass.”

“You have a thousand hearts’ worth of love to give. A thousand tears may fall when one heart breaks. But never cry for shame.” He cupped my chin in his thick hand. “Even love lost was well-spent.”

“Good feels out of reach,” I murmured. “I’ve had good before and I lost it.” “So now you only reach for that which doesn’t hurt to lose.”

“I worried I would grow up to be trash too, and would hurt any woman I might someday love, so I vowed not to love anyone.”

“I always get attached,” I said. “I can’t help myself. I don’t want casual, I want electricity. I want someone I can talk to for ages, someone who sets my blood on fire. And not just physically, you know?”

The air around Weston was always electric. A crackling force field that kept people away, fueled by his barbed tongue and acid wit. If I reached through it to touch him, no doubt I’d be shocked. It would hurt like hell.

“Own this love, Wes. It’s not just hers. It’s yours too.”

Запнувшись о какую-то корягу, Женька кубарем покатилась в траву... Левую лодыжку пронзила резкая боль... – Ну, что, попалась? – в руке преследователя качнулся складной нож. – Я ведь по-хорошему хотел, не обидел бы... А ты все испортила!

Пенкин первым делом осмотрел мусорное ведро и захламленные ящики письменного стола. В ведре - ничего интересного, а вот в столе, среди мусора, отыскался железнодорожный билетик… На двадцать первое июня, до станции «Погорельцы». Как раз там, и как раз тогда и была убита Таня Рекетова!

Внезапно возникшая схватка грозила перейти в партер… Журналист Левушкин от удивления и некоторого испуга напрочь позабыл про свой «Зоркий». Какой тут, к черту, фотоаппарат – самому бы не попасть под раздачу, несмотря на то, что – находился в милиции!

В кратком изложении история заключалась в следующем. Утром, часиков в десять, две школьницы – пухленькая Аня Харитонова и ее подружка, худенькая Марина – решили пойти купаться на дальний пляж. Шли себе, шли, никого не трогали, как вдруг в районе ОРСа на них напал некий неустановленный пока что мужчина! Даже разорвал сарафан... платье...

Раздевшись, молодой человек ненадолго задумался. Что-то придумав, закусил губу и, цинично хмыкнув, вытащил из рюкзака перочинный нож. Перевернул мертвую девушку на живот и вырезал на ее спине… разлапистую пятиконечную звезду! Уж как получилось…

Распаляясь все больше, молодой человек грубо схватил девушку за плечо и, уклоняясь от новой пощечины, ударил ее кулаком по лицу. Сильно, с размахом! Вскрикнув, несчастная повалилась в траву, да так неловко, что ударилась затылком о камень. Вытянулась и застыла…

— А если я снова провалюсь? — Не провалишься, — заявляет он, будто знает будущее наперед. — Почему ты так в этом уверен? — Потому что ты — прима! Моя Прима.

«Ничего не достается просто так, без боли и слез. Это не сказка, Дашка». Его слова больно бьют, оставляя раны. Они звучат в моей голове так давно, что кажется, пропитали меня насквозь. Но сегодня буду говорить я. Кричать. Ругаться. Показывать на дверь. Это мой последний танец и наш финальный разговор.

— А кто сказал, что счастье важно? Ты должна чувствовать себя первой, лучшей, чтобы все вокруг мечтали быть похожими на тебя. А счастье — удел домохозяек.

Она для меня — комета, которую невозможно поймать, но и отвести взгляд не получается.

Я так устала быть сильной. Бороться. Я просто хочу остановиться и начать жить: ходить на свидания, завести друзей, обсуждать с подругами новые вещи и фильмы. Распахнув глаза, замираю прямо напротив Глеба. Он смотрит на меня по-другому, словно купол вокруг его мира покрылся трещинами.

Мама растила свою копию, убивая по крупинкам мою индивидуальность. Идеальная. Лучшая. Всегда первая. Вот какой я должна стать, чтобы соответствовать ожиданиям.

— Даже не представляю, каково тебе пришлось… — А вот это к счастью, поверь. Любовь не приносит ничего хорошего. Все эти книги со счастливым концом — тьфу! Не бывает «жили долго и счастливо». Когда ты отдаешь свое сердце кому-то, это приносит лишь боль и страдания. Так что прячь его подальше, Августа. Прячь за семь замков и никому не отдавай.

Я в каждом человеке искала какой-то внутренний конфликт, причину, почему тот или иной поступил дурно. Мое искреннее убеждение: не может человек быть плохим сам по себе. Такими нас делают обстоятельства, какая-то жизненная драма.

— Что он вам сделал? Неужто месть все еще не уляжется в вашем черном сердце? — Он — мне? Абсолютно ничего. Нет-нет, никакой мести. Только голый расчет.

Этот кто-то сломал меня. Разделил жизнь на до и после. Забрал всех дорогих людей. Зачем продолжать бороться? Есть ли в этом смысл? Даже если пан Тадеуш узнает, кто стоит за убийствами, что мне от этого? Посмотреть в глаза негодяю и спросить, для чего он это сделал?

Это особый вид удовольствия — побыть наедине с собой и своими мыслями, внутренними ощущениями. Замереть. Прожить момент. Ощутить, как течет время.

— Все демоны совершенно не умеют извиняться или это только ты такой? Он коротко хохотнул. — Что поделаешь, если нас этому никто не учит? — Научить? — Попробуй!

«Еда и чтение – это два удовольствия, которые превосходно сочетаются». Клайв Льюис, писатель и поэт

Особой магией обладают супы: они способны превратить хороший день в тот, что вы запомните навсегда. Например, я всегда буду помнить съеденный после катания с горок мамин суп. А какой суп для вас тот самый? Запишите его рецепт

Два голоса сверху загоготали. После чего один из них добавил: – Геращенков слишком много позволяет этому Бурлаку. Но ничего-ничего, скоро мы до него доберемся! Как покончим с Двуреченским, так сразу! А пока... еще растворчику... чтобы жизнь медом не казалась... Ратманов почувствовал холодок от укола, а потом как по венам побежало инородное вещество. Рита в ужасе отпрянула от него: – Жора! Жора!

Взгляд Ратманова стал максимально жестким. Он добрался до соперника в несколько прыжков и, не раздумывая, швырнул того вниз. Гиляровский хохотнул, глядя, как пьяница летит с лестницы. Но когда тот все же поднялся и предпринял попытку вернуться к квартире, журналист взял забулдыгу на себя, вывел обиженного на улицу и еще долго что-то ему втолковывал.

Возвращаясь домой после тяжелейшего рабочего дня, чиновник для поручений при сыскной полиции удивлялся, а где-то даже и восхищался своим «заклятым другом» Викентием Саввичем Двуреченским. Опять же обманет и обведет вокруг пальца, как ребенка? Как пить дать!

...Открыл глаза в темной тюремной камере. И снова это тошнотворное чувство, когда ни черта не понимаешь: как попал сюда, зачем ты здесь и кто ты вообще такой?! Лишь где-то над ним звучали более-менее знакомые голоса: – Ты нарушил устав, – произнес голос, принадлежавший подполковнику Геращенкову, старшему офицеру Службы эвакуации пропавших во времени.

Утопая в грязи и борясь одновременно с дождем, градом и ураганным ветром, он все же дополз до ближайшей образовавшейся лужи. Бросил взгляд вниз. И прежде чем по нему ударила молния, успел произнести: – Японский бог!

– Что стряслось, милейший? – процедил хозяин сквозь зубы. – Мертвое тело, – загадочно уведомил тот. – Так... – вздохнул Монахов. – Говорят, тот самый! – Какой тот самый? – поручик на секунду приостановил сборы. – Ну, тот самый, пропавший без вести... С нижегородской фамилией...

Многолетняя выдержка позволила Лаптеву сохранять спокойствие и невозмутимость. Стоит фотография покойного диктатора три миллиона американских денег, и что с того? Мало ли поклонников Саддама Хусейна на Ближнем Востоке живет? Ребята там денежные, у каждого второго своя нефтяная вышка, почему бы за фотку любимого президента месячный доход не пожертвовать?

Примерно около часа дня в окошечко киоска постучал покупатель. Мамедов, не вставая с места, палкой с крючком на конце открыл дверцу и получил три пули в голову и грудь. Его тело обнаружили покупатели, заинтересовавшиеся странным шипением из колонок киоска звукозаписи.

Лев Иванович понял, что главврач и Саддам Хусейн говорят о нем, и захотел чуть-чуть, на самую малость, приоткрыть глаза, и в узенькую щелочку посмотреть, как на самом деле выглядит всесильный Раис. Эльза словно предугадала его намерения и сжала раненому руку: «Не сходи с ума! Увидит Саддам Хусейн, что ты подсматриваешь, и выжжет тебе душу».

Как по заказу, за покупками на базар заехала бригада скорой помощи. Санитар, штатный сотрудник военно-медицинского управления республиканской гвардии, поставил Нине укол в руку, вставил в вену капельницу. Потерявшую сознание женщину доставили не в больницу, а в Русский городок. Через час она скончалась.

Судьба в этот день благоволила подросткам. Солдаты их преследовать не собирались, до спасительных многоэтажных домов оставалось добежать совсем немного, но Сатана решил развлечься, пощекотать людям нервишки. Не иначе, как по его наущению, Борзых остановился и во всю мощь завопил: - Стреляй, криворукий урод! Только в ногу себе не попади!

Действительность оказалась еще хуже: длинноволосая хрупкая блондинка замерла перед письменным столом хозяина, а он… Морозов осторожно приблизился к девушке. Она стояла, закрыв рот ладошкой. Её любовник сидел, откинувшись в кресле. Голова его безвольно свисала на бок, по белоснежной рубашке с левой стороны груди расползалось алое пятно.

– Однажды в этой машине мне пришлось в Симферополь везти труп. Он рядом со мной сидел. Меня трижды останавливали гаишники. И я им говорил, что, дескать, мужик перебрал. И я доставил труп куда надо. На кладбище. Теперь знаю, как это делается.

Когда Амок ударил одну бутылку о другую и в его руках оказалось оружие, торчащее смертельными стеклянными лезвиями, говорливое землячество сразу куда-то делось.

Не раздумывая, она бросилась на него со своим изогнутым ножом, он увернулся, к ней рванулось землячество, оглашая коктебельский ночной воздух истеричными разноголосыми криками, какие можно было услышать разве что в горных расщелинах далекой Армении.

А дальше произошло нечто совершенно неожиданное – Амок заорал. Бессвязно заорал во всю мощь молодых своих легких, хрипло и надсадно, даже с каким-то чувством освобождения – он выплескивал из себя нервное напряжение, с которым жил последнее время.

- Наверняка мы не единственные. Женской своей дубленой шкурой чую дыхание нехорошего ветра. Вы оба в опасности. И ты, и Светка. С похоронами Леночки ничего не закончилось.

«Значит, говоришь, затягиваются раны, – мысленно обратился он к Свете. – И глазки открываются, и улыбка все шире... Если так дальше пойдет, спрыгнет она однажды с каменного стола в морге и пойдет бродить по коктебельским набережным...»

За свою долгую сыскную службу Мечислав Николаевич ездил несколько десятков раз в командировки за рубеж. Связано это было с тем, что преступники, похитив в России более-менее значительную сумму денег, предпочитали тратить их не на наших бескрайних просторах – их больше влекли парижские бульвары, казино Монте-Карло и курортные города Италии. А Кунцевич был единственным знатоком иностранных языков.

Врач, расстегнув жилет покойного, увидел, что его бельё окровавлено. С правой стороны живота виднелась небольшая пулевая рана, из которой сочилась кровь, а чуть выше доктор обнаружил второе входное пулевое отверстие. Кроме того, с левой стороны на плече трупа им был замечен синяк. Когда убитого раздевали, то из верхнего жилетного кармана выпала третья небольшая пулька.

Осмотр тела убитой горничной выяснил тяжёлые подробности. Руки у служанки были связанны на груди, ноги перевязаны немного выше ступней бечёвкой. Глаза убитой были открыты, с потускневшими зрачками. Во рту обнаружены носовой платок, кусок кухонной тряпки и край чайного полотенца. Врачу, для того чтобы освободить рот убитой, пришлось прибегнуть к щипцам. Носовой платок был засунут глубоко в горло...

В Нижнем-Новгороде, на ярмарке я торгую коврами и драгоценными изделиями. Бриллиантов на ярмарку я захватил с собою немного, тысяч на тридцать, не больше... 27 июля ко мне в магазин явился неизвестный мне господин, просивший показать ему невыделанные бриллианты. Покупатель показался мне странным, он очень нервничал и торопил меня, прося выложить на прилавок все бриллианты, какие у меня есть.