Лондонский Камень маячил в витрине, притягивая все ближе. Я не могла объяснить, зачем пришла. Камень пугал, наполняя мой череп жуткими воплями. И все же я жаждала испытать тот темный восторг, который охватил меня, когда я дотронулась до Камня. Его мощь заглушила мои собственные мысли. Мне нужно лишь, чтобы крики стали достаточно громкими.

Я была пикси – наполовину фейри. Меня трижды жалили пчелы, у меня аллергия на бананы. Я была профайлером. Моей первой любовью стал парень по прозвищу Блейз , который подводил глаза и играл на гитаре. Я была пиявкой страха. И подменышем.

– Сиофра, – медленно произнес я. – А что с ней? – Она исчезла. – Я сделала глоток вина. – Но не умерла. Элвин стал жевать медленнее, его глаза сверкнули странным оранжевым цветом: – Да ну? Говори потише. У меня хороший слух. Я понизила голос: – Она в ловушке. В ловушке между зеркалами. И все еще жива.

Я судорожно вздохнула, нащупала отражение, соединяясь с ним, и представила прежнюю Кассандру. Ту, которая считала себя человеком, агентом ФБР, помогавшим ловить серийных убийц. Которая поднимала на смех само слово «магия»...

Двор был пуст – только он и женщина. Но кто поручится, что пара любопытных глаз не подглядывает в окно?

Пашка издал предупредительный вопль, и все-таки дама с чемоданом не увернулась, он взял ее на абордаж, и оба покатились по перрону, вопя, как оглашенные.

У Моргуна от ужаса закатились глаза. Он сползал по стеночке, бормотал: «Не трожь, сука, не имеешь права…»

Он сделал зверское лицо, палец натянул спусковой крючок. Моргун задергался, вжался в угол. Здоровой рукой он нянчил пострадавшую конечность, та немела и пухла на глазах.

Приземистый решился – выдохнул с разворотом, выхватывая финку с костяной рукояткой и… ахнул, получив резкий удар в живот.

- Вопросы, гражданин? – скрипуче оскалился приземистый, и будто ненароком поворотился, облегчая доступ к предмету, пристроенному за поясом.

На скомканной простыне, скрючившись, лежала женщина в нейлоновой розовой сорочке. Руки и ноги ее были туго связаны разорванным пододеяльником. Цветастая наволочка на пуховой подушке, покрывавшая её голову, была пробита несколькими пулями, выбитый из подушки пух мягкими снежинками лежал на самотканых половиках.

Внешне она казалась спокойной, только правое веко мелко дрожало. Она вдруг кинулась к комоду, быстро выдвинула маленький верхний ящик, где в потайном месте, в выемке, они с мужем хранили деньги. Сейчас вместо денег там лежал пустой конверт.

Поравнявшись с ничего не подозревавшим Ильёй, Чекан внезапно выдернул из кармана руку с выкидным ножом и молниеносным движением ударил лейтенанта в грудь острым, как бритва, лезвием.

В этот самый момент Илья стремительно схватил его за горло, подмял под себя, и точным выверенным движением свернул ворюге тонкую шею. Бандит от неожиданности даже ничего не успел сообразить, лишь коротко всхрапнул; позвонки хрустнули, и он безвольным кулем распластался на земле.

Илья слышал, как хрупнули кости, и ещё минуту назад целое лицо, с сохранившемся лёгким румянцем на полных щеках, вмиг превратилось в кровавое месиво. От бессилия что-либо предпринять, парень что есть силы вцепился в траву и зло заплакал, кусая обветренные губы.

Мозг Ильи, привыкший на войне к самым опасным и стремительно меняющимся ситуациям, и в этот раз сработал очень чётко: практически неосознанно, на автомате, парень сгруппировался и без звука кувырком полетел с крыши идущего на полном ходу поезда в кромешную тьму внизу.

Я выше дерзко заявила, что любовь — это не однократная сентиментальность или жалость к несчастным, а действие, требующее терпения и усилий, но Мит-тян умела сразу же подладиться к испытывающим мучения людям без усилий и терпения, которые необходимы нам.

— Слушай, — перебил я ее, посерьезнев. — А ты меня не поучишь? У тебя ведь хорошо получается. — Да, но… — А что такого? Еще Гегель говорил, что, когда старшие учат младших, они выполняют долг любви!

В Токио кое-где еще оставались такие пустыри, возни кали странные занятия вроде чесальщиков и свод ников, и повседневная жизнь была такая, что души людей тоже насквозь продувало ветром.

Нате вам, господа Маркс и Гегель! Но если нау ки, которые без всякого рвения читают нам в ауди тории, куда студенты набиваются, словно селедки в бочку, не приносят пользы хотя бы в такой ситуа ции, зачем же я тогда подрабатываю, чтобы платить за них так дорого?!

Вот что стало поводом для знакомства с этой женщиной. Первым поводом для встречи с той, ко торую я потом бросил как ненужную собаку. Воз можно, это была случайность. Но что еще, кроме случайностей, связывает в этой жизни нас, людей?

– Теперь я всем довольна. – Сестра Чжао вытерла глаза и храбро улыбнулась. – Я хорошо забочусь о ребятишках в приюте. Если буду щедра душой и добра к ним, Господь вернет мне моего сына. Пусть даже в виде призрака – я не против. И когда он вернется, я ему скажу… – Она повернулась к фотографии мальчика; слезы все еще бежали по ее щекам. – Скажу: «Мама ошибалась. Мама верит тебе».

Ян Чжисен вообще-то собирался прочитать сыну нотацию, но, услышав щелчок запираемой двери, замер на месте, борясь с закипавшим в груди гневом. Не в силах сдерживать его дальше, он заорал во всю глотку: – Я возвращаюсь на работу! Не вздумай что-нибудь выкинуть, пока меня не будет, и никуда не выходи из дома!

Ему приходилось слышать о коррумпированных государственных служащих, которые сбегали из страны; и он знал, что жизнь у беглецов не сахар. Похоже, в этом была доля правды.

– Очень хорошо. Некоторое время назад я изложил мотивы подсудимого Люо Цзяхая суду. Думаю, вы с ними знакомы, не так ли? – Да, знаком. – Тогда скажите, будьте добры, с позиции обычного гражданина – вы испытываете сочувствие к подсудимому Люо Цзяхаю? В зале повисла тишина; все взгляды были устремлены на Фан Му. Тот пристально поглядел на Чжан Десяня, потом перевел глаза на Люо Цзяхая. – Да.

– Что? – Фан Му невольно проникся восхищением. – Значит, он посвятил себя целиком этим детям? – Да, он удивительный человек!

Текущее состояние жертвы неизвестно, но, судя по показаниям свидетелей, она мертва. Проблема в том, что в квартире находится девочка примерно девяти лет, и мы предполагаем, что ее держат в заложниках, – только поэтому до сих пор не взяли квартиру штурмом.

Жизнь теперь для меня стала выматывающей игрой в правду или ложь. Я же хотел лишь покоя. Просыпаться без хаоса в сердце и разуме, твердящих, что что-то не так.

Лучшая ложь начинается с правды.

Отыскав его вновь, моя душа стала целой, но трещины остались. Потеряй его еще раз, — и это станет последним ударом. Я не восстановлюсь.

Я не обещаю, что больше никогда не случится что-то плохое, но я могу пообещать: что бы ни случилось, я всегда буду бороться и когтями пробивать дорогу обратно к тебе. Даже в Ином мире.

Такова цена любви к кому-то. Однажды ты можешь их потерять.

Я бы сжег Иной мир дотла, чтобы добраться до тебя.

Прошлое оставляет неизгладимые отпечатки на нашей жизни, прорастая в будущее тонкой нитью воспоминаний, совсем как мамины цветы. Но это не должно расстраивать тебя, сестра. Такие нити помогают нам помнить тех, кто давно живет лишь в нашем сердце.

Судьба забрала у нас целую жизнь, давай вернем себе хотя бы секунды от вечности.

Мы как равновесие. Ты уничтожил мою жизнь, а меня призвали забрать твою.

Яростно сжигая мосты между нами, неистово превращая любовь в ненависть и убеждая себя, будто мы враги, что он безжалостный убийца, я не заметила горькой правды у себя под носом. Мы связаны не только магией родственных душ или пророчеством, мы связаны самой судьбой.

В войне с собой нет ни победителя, ни проигравшего, Агнес. Только поле боя, окропленное собственной кровью.

Я порывалась ответить, рассказать, насколько он мне дорог. Пообещать, что пусть Неблагой Король и пустил корни в моем теле, я найду способ вырвать их, словно сорняки. Но верила ли я в это? Даже возненавидев, глубоко в душе я все равно желала вновь окунуться в прозрачные глаза-льдинки и раствориться в обжигающем холоде трепетных рук.

Не бывавшие никогда под огнем молодые охранники впали в ступор. Только их начальник среагировал мгновенно. Он выдернул из-под сиденья автомат и дал короткую неприцельную очередь. Он понимал, первое что надо сделать, это уйти из-под кинжального огня пулемета.

В дверь уже ломились. Юрген без спешки открыл окно, кряхтя забрался на подоконник и просто шагнул за карниз. Не прыгнул, а обреченно сделал небольшой шажок.

Север достал из кармана набор соединенных между собой железных колец развернул их и надел их на руку. Это оказался складной кастет. - Парень, я оценил твою храбрость. Ты показал, что ты - смелый пацан, но, если мы не договоримся, зубы твои останутся прямо здесь, на дорожке.

Пленник держался уже полчаса. Матвей рассчитывал, что он сдастся раньше. Крюгера обязательно надо было сломать психологически. Удары дубинкой причиняли ему боль, но не причиняли увечий, так - синяки и шишки. В разведке с пленными не церемонятся.

Неожиданно собеседник развернулся и схватил Крюгера за руки, а водитель ловко защелкнул на них наручники. Через мгновенье пленника запихнули в салон, прижали к сиденью, накинули на голову плотный мешок и резко затянули на шее веревку. Позвать на помощь не было никакой возможности.

На месте он успел осмотреться и занять удобную для наблюдения позицию. Минут через пятнадцать появилась фигура. На косяке массивной двери были расположены звонки и фамилии проживающих. В квартире под номером 11 значилось: «М. Крюгер». Идентификация состоялась.

...тебе надо осознать и принять то, что произошло. Ты должна внутренне согласиться с тем, что это неизбежное зло и оно часть твоей жизни, но не вся жизнь.

...пытаться забыть – еще больнее. Воспоминания и траур по ушедшим от нас – путь к исцелению.

Знакомые Элин магазины одежды. Только манекены в витринах задрапированы в никабы, как и она сама. Теперь она похожа на них. Единственное отличие – они не продаются. А она – да.

Комната оказалась набита женщинами – все с поникшими головами и с прикрепленными к одежде бейджиками, на которых написан номер. Так далеким планетам не дают имен, только присваивают числовые значения.

…Я просыпаюсь и снова проваливаюсь в сон; вздрагиваю и прислушиваюсь: здесь кто-то есть? Я придвинула к двери стул, в руках у меня кухонный нож. Потрескивают половицы, по дороге проезжает машина, плачет ребенок. Я опять засыпаю. Вскоре просыпаюсь. Проваливаюсь из бодрствования в сон и наоборот.