. …родители заводят новых детей, когда старшие надоедают. Моя мама завела мне брата, чтобы я стал более ответственным и перестал быть эгоистом. Но теперь она занята не мной, а братом. Так что она для себя его заводила, чтобы забыть про меня.

Нет, я знаю, жаловаться нельзя. И надо всегда говорить «спасибо». Потому что мы пока маленькие и ничего не понимаем, а потом поймем, когда вырастем. Что поймем — непонятно, но поймем.

Мне даже казалось, что всем детям, когда они становятся взрослыми, промывают с хлоркой мозги. Чтобы стереть все воспоминания о собственном детстве, не помнить, как были детьми и что чувствовали.

Сайлас уложил мертвую Флик на траву. Она была такой хрупкой, такой худой, что он различал под кожей буквально каждую косточку, каждый сустав, каждое изящно изогнутое ребро, и его сердце снова наполнилось любовью.

Прошел почти месяц с тех пор как Айрис видела картину в последний раз. Сейчас, глядя на нее, Айрис спросила себя, как она могла сомневаться в том, что Луис ее любит? В каждом его мазке, в каждой линии сквозили такие безграничные нежность и любовь, что ей стало жарко. Это была не просто картина. Это было признание.

Айрис рассмеялась и бросилась бежать, с каждым шагом погружаясь все глубже в прохладу и свежесть апрельской ночи. Трава чуть слышно шелестела под ее туфлями, грудь вздымалась, натягивая лиф слишком узкого платья, но Айрис не замедляла шага. Этот безумный бег в темноте дарил ей ощущение небывалой свободы, и она наслаждалась им так, словно была птицей, парящей в небесной синеве.

Необходимо хранить спокойствие. Нужно быть умнее тех, за кем следишь. А еще следить за выражением своего лица. За тоном голоса. В этом я тоже очень хорош. Выражение лица. Тон голоса. Так что вам не догадаться, за кем я слежу. И почему.

Хуже всего, понимает Сара, все еще глядя на холодный чай, что она даже не помнит, чтобы ей всерьез хотелось умереть. Не помнит вообще, о чем думала, принимая таблетки. Просто перепугалась – что может всплыть на новом телеобращении. И всем станет известно, что случилось в поезде. Что на самом деле произошло в клубе…

– Мы просмотрели записи с камер наблюдения, Сара. Из клуба. – Голос детектива звучит жестче. – К сожалению, не все камеры работали. Но там есть кое-что, чего мы не понимаем, Сара. И нам позвонила свидетельница. – Свидетельница? – Женщина с поезда. Сару охватывает дрожь. Разоблачение. Мороз по коже. Кровь отливает от ее лица.

Во втором вагоне я стукаюсь о сиденья – бьюсь, бьюсь, бьюсь бедрами и нащупываю телефон в кармане жакета, проходя через автоматические двери в тамбур. И тут слышу их. Никакого стыда. Даже не пытаются вести себя тихо. Занимаются этим громко и гордо, в туалете поезда. Как животные в брачный период.

Генри чувствует, как задрожали его губы. Он смотрит на мерцающие огоньки – и снова видит Анну, бегущую впереди, в пальто поверх розового школьного платьица, с букетиком в руке. Скоро придет Кэти, офицер по связям с семьей. И Генри понимает: всё, достаточно. Ему придется поговорить с полицией. Открыть всем правду.

Мне нравится, что ее грызут сомнения. Вот почему мне нравится следить за людьми. Вот почему я должен это делать. Даже не помню, как все началось. Только знаю, что это важно. Нужно следить, потому что это крайне важно – понять разницу в поведении человека, знающего, что за ним следят, и не знающего о том.

По крайней мере, теперь мы знаем, где они намерены начать использование похищенного проекта мисс Сильвиеры. – Где же? Бейли кивнул в сторону сестры Беатрисы, указывая, что эта информация исходит от нее. – Во Франции. Мара нахмурилась. Во Франции? – Мы не знаем, как и зачем… – Бейли обвел встревоженную группу взглядом. – Но они хотят уничтожить Париж.

Тодор вытер нож о рубашку убитого и повернулся к своим людям. – Maleficos non patieris vivere! – сурово и торжественно произнес он. Все молча кивнули: приказ был ясен. «Ворожеи не оставляй в живых».

– Что это значит? Чего вы хотите? Ответом ей было тягостное молчание. Визитеры расступились, открывая девятого человека, явно своего лидера. Ростом более шести футов, в красной рясе с черной повязкой на глазах. Вместо оружия он нес в руке толстенный книжный том в потертом кожаном переплете. Золотые буквы на обложке гласили: «Молот ведьм».

– О ком речь? – Святую Колумбу почитают в моих родных краях, – объяснила Мара, не сводя взгляда с карточек. – Но кто она? – настаивала Карли. Девушка повернулась к своей подруге. – Святая покровительница ведьм.

Несмотря на все ужасы, произошедшие этой ночью, несмотря на горы трупов за окном и тысячи крылатых демонов, несмотря на жуткую вонь, несмотря на проблемы, которые предстояло решить, она получала удовольствие от теплого осеннего дня.

Неважно, что есть реальность, а что иллюзия. Твоему мозгу все равно, видит он галлюцинации или реальные объективные вещи. И то и другое он воспринимает как реальность. Важно только то, как ты реагируешь на эти вещи, остаешься ли ты человеком в критических ситуациях или нет.

Почему нельзя быть хорошим человеком не потому, что иначе тебя накажут, а потому, что ты просто хочешь быть хорошим человеком?

Страх – главная причина всех несчастий.

Большинство ничего не слышит. Те немногие, кто слышит, не слушают. Редкие слушающие не понимают. Что же до тех, кто мог бы понять… Этим все равно.

Первый закон мудрости: принять изменения.

Говорят, мы заслуживаем тех, кто нами управляет.

Из того, что в прошлом совершались ошибки, еще не следует, что надо отказаться от предложений на будущее.

Может быть, иногда стоит разобраться с прошлым, чтобы оно не повторилось в будущем.

– Ну что ж, Пер Брюнгельссон, пусть тогда море заберет тебя и твою шхуну, потому что мне вы больше не нужны! Уголком глаза Элин увидела полный ужаса взгляд Эббы, когда, развернувшись, бросилась в дом, так что юбки развевались вокруг ног. Кинувшись на кровать и разрыдавшись, она и подозревать не могла, что эти слова будут преследовать ее до самой смерти.

– Пока больше ничего не известно, но мы с Мелльбергом сейчас едем к ее родителям. – Где они живут? – В этом-то все и дело. Она пропала с хутора Бергов. – Вот дьявол, – прошептал Патрик, чувствуя, что весь холодеет. – Не там ли жила Стелла Странд? – Да, это именно тот хутор.

Подойдя ближе, Харальд увидел, что дерево все еще держится в земле одним корнем. Он осторожно вступил на ствол. По-прежнему ничего. Только неподвижная гладь воды. Потом он медленно опустил глаза вниз. И тут увидел волосы. Светло-рыжие волосы, которые плавали в мутной воде, словно водоросли…

– Привет, милая. Вы хорошо провели день? – Да… Почему он сказал «вы»? – А вы? – поспешно спросила она. – Кто это мы? – спросил Петер, целуя ее в щеку. Огляделся. – Где Нея? Заснула? В ушах зашумело, и откуда-то издалека Эва услышала свой голос, произнесший: – Я думала, она уехала с тобой. Они стояли и смотрели друг на друга. Весь их мир рухнул.

Редакционные статьи были посвящены прежде не затронутым аспектам выступления миссис Гармони, таким как «любовь сильнее злобы».

Может быть, если бы он сосредоточился на этом, если бы хоть на неделю перестал думать о работе, он сумел бы возбудить в себе любовь к Сюзи. Женщина славная во всех отношениях, настоящий товарищ, верный. При этой мысли он преисполнился невыносимо теплым чувством к себе, человеку, который достоин верности, и ощутил, как по скуле скатилась слеза и защекотала в ухе.

Миссис Гармони подождала, когда затихнет шум. После этого она спокойно сказала, что газета известного политического направления намерена завтра опубликовать эту и другие фотографии в надежде сместить ее мужа с поста. Она одно может сказать: газете это не удастся, потому что любовь сильнее злобы.

Годы и успехи сузили его жизнь и сфокусировали на высшей цели; затворником он еще не стал, но от общения с людьми уклонялся. Журналисты и фотографы больше не приглашались, и давно прошли те дни, когда Клайв урывками, между друзьями, любовницами и приемами неожиданно сочинял какое-нибудь дерзкое вступление или целую песню.

Он не желал, чтобы три бывших любовника публично сравнивали свои впечатления на кафедре Сент-Мартина или Сент-Джеймса или переглядывались во время его речи. Подойдя к толпе, Клайв и Вернон услышали привычный гомон фуршета.

Она уже не была той молодой женщиной, не была его любовницей. Им было приятно в обществе друг друга, но отношения стали ироничнее, страсть ушла, и теперь они любили свободно поговорить о своих романах.

Материнская любовь, мигрень, а в последние годы долгие часы вынужденной неподвижности в постели вызвали к жизни какое-то шестое чувство, способность некими невидимыми щупальцами осязать дом, двигаться по нему посвященной во все невидимкой.

Ее добрый нрав и мастерство в полировке мебели — пристрастие Грейс именно к этой работе даже стало предметом семейных шуток — снискали ей популярность, но истинным спасением и возможностью вывести в люди Робби стала для нее пылкая любовь к шестилетней Сесилии и восьмилетнему Леону.

Они снова предались любовному наслаждению, упираясь в книжные полки, поскрипывавшие в такт их движениям. В такие моменты человек часто фантазирует, переносясь в отдаленные и возвышенные пространства.

Леон не раз приглашал ее погостить у него в Лондоне. Университетские друзья предлагали найти для нее работу — унылую, разумеется, но она обеспечила бы некоторую независимость.

Любовь к миниатюрам была одним из проявлений приверженности Брайони к порядку. Другим проявлением можно было считать страсть к секретам: потайной ящичек в ее полированном комоде открывался нажатием на нужный узелок в хитроумно выточенном соединении типа «ласточкин хвост».

Или по ночам, когда Брайони мучили кошмары, Сесилия будила ее, забирала к себе и говорила те самые слова: Проснись. Это всего лишь дурной сон. Проснись, Брайони.

Мой отец говорил, что любовь – победа воображения над умом, а брак – победа надежды над опытом.

Настанет день, когда уже нельзя будет отличить реальное от виртуального. Тогда сознание станут оценивать по качеству идей, а не по внешнему облику носителей.

Для издателя хороший автор – мертвый автор.

В литературе выживают только критики, любящие одни и те же книги. Прямо как бараны, вместе и одновременно щиплющие одну и ту же траву! Между прочим, они действуют в ущерб читателю, стремящемуся, возможно, к новизне и разнообразию.

Величайший парадокс в том, что в романах содержится правда, а в газетах – ложь.

Лучше короткая, но яркая жизнь, чем длинная вереница тоскливых дней.

Чувствую, что ноги больше не способны удерживать меня в вертикальном положении. Губы разучились шевелиться. Рука отказывается подняться, чтобы представить того, кому она принадлежит. Сердце забыло, что сперва нужно узнать девушку поближе, а уж потом рваться ей навстречу.

С того самого дня я с ней так и не заговорил. Сам не знаю, почему. У нас три общих урока. Каждый раз Рейчел улыбается, словно ждет, что я к ней подойду. Каждый раз я собираюсь с духом и тут же себя отговариваю.

А глаза… Наверняка мир, который они видят, краше и безмятежней, чем мир в глазах других людей.