Они видели во мне все — тьму и свет, хорошее и плохое — и ничто из этого не заставило их отвернуться.

В этот момент моя связь с ним и его братьями кажется единственной переменной, что может меня спасти. Они — единственный спасательный круг, который у меня есть.

Возможно, это и правда так. И не важно, сколько времени я пыталась это отрицать, теперь, когда я немного приоткрыла свое сердце, я вижу, что это правда. Я тоже привязана к ним.

Не притворяйся, будто это не так. Мы знаем тебя, помнишь? Возможно, мы единственные три человека в мире, которые знают тебя настоящую.

Он втягивает воздух, когда мои слова достигают его ушей сквозь грохот музыки. Он отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и то, что он там видит, кажется, лишает его остатков самообладания. Он подхватывает меня на руки и уносит с танцпола, а Мэлис и Виктор следуют за нами по пятам.

Желание горит во мне ярким пламенем, и я знаю, он это видит. Что бы ни происходило между нами, оно всегда разгорается в мощное пламя, которое, я знаю, никто из нас не смог бы потушить, даже если бы захотел.

– Это мы тоже знаем, сейчас пытаемся выяснить, какие убийства за ним числятся. Сложность заключается в том, что часть людей пропали без вести, часть похоронены как некриминальные трупы – он их травил клофелином и угарным газом, а иногда крысиным ядом.

Через три дня Чижов докладывал начальнику уголовного розыска: – Завтра после обеда выдергиваем Лешего к нам, и начинаем разговаривать по поводу его сообщении о готовящемся на Бедову покушении. Лешего будем держать у себя ровно столько, сколько нам потребуется времени задержать всех его работников.

– А зачем ждать суда? Надеешься на свою Мамочку? – Чижов подмигнул оперативникам и показал большой палец – мол, все идет к раскрытию. – Сегодня же кончишь свою поганую жизнь в этой чащобе. Но прежде, с тебя Матов все жилы вытянет, кишки вживую намотает на ветки.

Теперь, когда опасность потери автобазы миновала, Леший задумался о поправке своего реноме, основательно подмоченного последними событиями. А для этого как нельзя лучше подходила какая-нибудь городская газета.

Отказной материал, или постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, был настоящим литературным произведением. Чтобы не повесить лишнего «глухаря», сыщики включали в головах свои необузданные фантазии, иногда доведя их до совершенства.

В ходе разговора с жильцами выяснилась любопытная картина: оказалось, за десять лет подверглись краже одиннадцать квартир – в год почти по одной. Нетронутой оставалась только одна квартира, и опера решили проверить хозяев этого жилища. Наглая женщина не пускала оперативников за порог квартиры.

– Слезай быстро, а то отстреляю как глухаря, – проговорил он тихим голосом и каркнул два раза вороной. Комов сразу все понял. Во фронтовой разведке они вместе прослужили два года. Спустившегося бандита заставили обнять ствол в сидячем положении и сцепили запястья наручниками. Теперь никуда не денется.

Паровоз загудел и резко затормозил. Состав клацнул и остановился. Паровоз свистнул. Бандиты выскочили из кузова, подбежали к нужному вагону и, быстро вскрыв дверь, начали перегружать ящики с тушенкой в грузовик, выстроившись в цепочку. Все шло по заранее намеченному плану.

Но еще раз выстрелить не дали. Комов подал знак Жигову, тот кивнул и, согнувшись, нырнул в дверь и тут же подался в сторону. В створ двери влетела очередь из автомата, и следом раздались два пистолетных выстрела. «Жига не промахнется», - прикинул Комов и запрыгнул в комнату.

Они танцевали с закрытыми глазами, прильнув друг к другу. Неожиданно Алексей почувствовал, что партнерша расслабилась и как-то осела. Он отстранил ее от себя и обнаружил у нее на спине окровавленную дырку от пули.

Капитан побежал между деревьями, постреливая глазами по сторонам, и вскоре обнаружил тело, лежащее ничком под кустом. Человек был еще жив, ноги его слегка дергались, а на спине отчетливо алело пулевое отверстие.

«Похоже на диверсию, вернее, точно диверсия, а не какой-то там бандитский налет, – подумал Комов. – Может быть, в кого и попал… А куда попал и где подстреленный? Если живой, то успею допросить».

Отходящий с остановки автобус «Лаз» вдруг вспыхнул, как зажженный факел. Переполненный автобус подбросило в воздух. Он повалил растущие вдоль дороги кусты и повредил ближайшие дома.

Оглашая свой манифест, незнакомый пассажир нервно подёргивал плечом и временами моргал. «Шизофрения, явная шизофрения», - молча поставил диагноз человек в пижаме.

Первое, что увидели сыщики при свете лампы, это сидящего на стуле человека с опущенной головой. Сонную артерию можно было не трогать – ясно, человек был мёртв. Заметная лысина на затылке однозначно говорила, кто это.

Сергей осторожно потянул дверь комнаты. Раздался скрип. Тогда он резко открыл ее… внутри темнота, и запах… отвратительный трупный запах.

Заметив через выбитое окно пятнистую шубку, Сергей бросился к женщине, которая так и застыла на трамвайном сиденье. Лужа крови, оторванные ноги, исцарапанное лицо … Мама родная! Сергей зажмурился.

Несколько секунд Сергей раздумывал, но ответить не успел, потому что прогремел мощный взрыв! Трамвай развернуло и отбросило в сторону. Послышался скрежет металла, звон разбитых стёкол, а затем крики и стоны…

Как только часовой был обезврежен, а к виску рыжебородого был приставлен пистолет, Дубко метнулся за дверь и коротко свистнул. Это был сигнал для спецназовцев, оставшихся снаружи. Миг – и двое часовых, которые также оставались у входа, беззвучно рухнули на землю.

Вдруг из темноты с ужасающим воем выскочили некие чудовища. Свет фонарей падал на их лица, и это были просто-таки ужасные лица! Это были не человеческие лица, а самые настоящие демонские личины! И еще – этот ужасающий вой!

И в самом деле – случилось непоправимое горе. Был убит раненый сотрудник советского посольства Андрей. Ранним утром его вывели из помещения, и тут же, неподалеку, убили тремя выстрелами. Причем не просто убили – весь процесс убийства, а вернее казни снимали на фото.

Дверь со скрежетом затворилась, и какое-то время в помещении было тихо. И за пределами помещения также было тихо. А затем где-то неподалеку вдруг раздались три выстрела и короткий крик.

На фоне звезд стали видны два силуэта – это поднялся тот человек, который нагибался за письмом. Затем раздался тихий, но отчетливый свист, и к двум силуэтам присоединился третий. Постояв несколько секунд у столба, все трое беззвучно шагнули в темноту, и вскоре их не стало видно.

Вооруженных людей было много, а их, полицейских, всего семь человек. О каком сопротивлении тут могла идти речь? Нет, двое полицейских все же пытались оказать сопротивление, но неизвестные люди с оружием мигом их обезвредили: убить не убили, а просто лишили их сознания. А у остальных отобрали оружие, и велели им разбегаться.

На скомканной простыне, скрючившись, лежала женщина в нейлоновой розовой сорочке. Руки и ноги ее были туго связаны разорванным пододеяльником. Цветастая наволочка на пуховой подушке, покрывавшая её голову, была пробита несколькими пулями, выбитый из подушки пух мягкими снежинками лежал на самотканых половиках.

Внешне она казалась спокойной, только правое веко мелко дрожало. Она вдруг кинулась к комоду, быстро выдвинула маленький верхний ящик, где в потайном месте, в выемке, они с мужем хранили деньги. Сейчас вместо денег там лежал пустой конверт.

Поравнявшись с ничего не подозревавшим Ильёй, Чекан внезапно выдернул из кармана руку с выкидным ножом и молниеносным движением ударил лейтенанта в грудь острым, как бритва, лезвием.

В этот самый момент Илья стремительно схватил его за горло, подмял под себя, и точным выверенным движением свернул ворюге тонкую шею. Бандит от неожиданности даже ничего не успел сообразить, лишь коротко всхрапнул; позвонки хрустнули, и он безвольным кулем распластался на земле.

Илья слышал, как хрупнули кости, и ещё минуту назад целое лицо, с сохранившемся лёгким румянцем на полных щеках, вмиг превратилось в кровавое месиво. От бессилия что-либо предпринять, парень что есть силы вцепился в траву и зло заплакал, кусая обветренные губы.

Мозг Ильи, привыкший на войне к самым опасным и стремительно меняющимся ситуациям, и в этот раз сработал очень чётко: практически неосознанно, на автомате, парень сгруппировался и без звука кувырком полетел с крыши идущего на полном ходу поезда в кромешную тьму внизу.

М-да, вот она, ловушка. Если будет поставлена задача – убрать, например, Молотова или Кирова, тогда террорячейку «РБХ» придется брать. Птицеед так и останется за кадром, будет дальше плести сети. А в следующий раз взорвет уже не Большой театр, а что-нибудь посущественнее.

Интересно, где меня зацепили? Скорее всего, вели от Яузы. Иначе не получается. И вообще, кто такие и как посмели? Возможен вариант, что мной заинтересовались мои коллеги-чекисты. Когда операция такого уровня секретности, то правая рука не знает, что творит левая. По идее, моя группа террора вполне могла попасть в разработку одному из подразделений ОГПУ.

Коля Шелест уже бывал здесь не раз и всегда вздыхал с завистью. Мирослав был хоть и начинающей, но номенклатурой. И Коля тоже был не против, когда они сменят власть, самому стать номенклатурой. Хотя тогда, конечно, он одной комнатой не обойдется. Тогда у него будет все – квартиры, автомобиль, комсомолки…

Отсыпаюсь я в тесной комнатенке длинного двухэтажного барака. Он разделен на микроскопичные, как спичечные коробки, помещения хлипкими дощатыми стенками, почти не задерживающими звуки. Вот и сейчас за стеной супружеская пара меряется такими отборными матюками, что аж заслушаешься.

В наших разговорах, часто опускавшихся до легкой фривольности, я как бы по секрету озвучивал скабрезные сплетни про комсомольские дела, благо подобной информации по роду службы было полно. Значительную часть комсомольского актива, с учетом его молодости, как электромагнитом тянуло к гулянкам и разврату, за что молодежь постоянно чистили и партийные товарищи, и мы.

Народ возбужденно галдел, проклинал наглого карманника или, наоборот, требовал отпустить невинное дитятко. Дело обыденное. Тут вам не художественный театр и не дворянское собрание с чинной публикой. Тут вам железнодорожный вокзал – сосредоточение самых бурных страстей, самых потаенных надежд, планов, а еще концентрация философии жизни и движения.

Гладкая вытянутая штуковина, выступающая в средней части рубка. Никто не видел, как она вошла в залив и всплыла. Лодка шла на небольшой скорости, шума винтов слышно не было. Словно призрак скользил по воде, и от взгляда на него отнимались конечности, холодела спина.

Взрывная волна ощутимо тряхнула. Враг уже отбежал метров на тридцать. В автомате кончились патроны, он избавился от оружия, и стал улепетывать налегке. Он был одет в залатанные штаны, в старый клетчатый пиджак без пуговиц. Пули его не брали.