Пулеметные очереди срезали, как косой несколько тонких березок, с громкими шлепками прошлись по кабине и кузову полуторки, со свистом прошелестели, сбивая листву над головами девушек. Дав несколько длинных очередей самолет взмыл в небо и скрылся за горизонтом.

У самого пирса в морской воде плавало большое количество трупов, которые подчиняясь чьей-то дьявольской воле почему-то стояли в воде в вертикальном положении. Небольшая волна качала их и создавалась страшная картина будто они маршируют.

Немцы вели беспрерывный обстрел берега, на котором в панике метались тысячи людей. В дело шло все, что могло хоть как-то держаться на воде. Из подручных материалов сколачивались плоты, шли в ход надутые автомобильные камеры.

Вишня с двумя пистолетами в опущенных руках уже навис над радисткой. Та сжавшись в комок, выставила вперед руки и с ужасом смотрела на Вишню, который, наклонившись, одной рукой быстро открыл санитарную сумку. Увидев черную лакированную крышку рации, он поднял глаза и кивнул Бородину.

Бородин, услышав, как справа от него истошно завизжала девушка, рванулся вперед, подмял под себя капитана и, одной рукой взяв в железный захват его руку с пистолетом, другой – нанес два мощных удара в голову.

Майор осторожно зашел внутрь. Россыпи стрелянных гильз и битый кирпич громко хрустели под ногами. Трупы уже увезли, но Бородин все равно чувствовал этот характерный сладковатый запах смерти, смешанный с кисловатым привкусом сгоревшего пороха.

Не боялся Ерема своей судьбы, что будет, то будет. Но все же хотелось бы избежать худшего, если это возможно. А хуже варианта, чем стать киллером, не придумаешь.

А он убивал, не без этого. Не важно, что убивал хищников, а не травоядных, тех, кто сознательно внес свое имя в список смертников. И сам он в этом списке, и сам готов умереть в любую минуту. Он сознательно выбрал этот страшный путь, по которому смерть идет за ним по пятам.

Полы халата разошлись, юбка под ним не самая длинная, нога обнажилась чуть выше колена. Крепкая нога, сильная, но не изящная. Девушка вздрогнула так, как будто с ней заговорил покойник.

Стрелять эти отморозки могли пока только по Ереме и Шишману, остальных закрывали собой пацаны Машура. Сейчас эти уроды схлынут, и уже вся бадаловская рать окажется в зоне огня.

Ерема оторвал противника от земли, подтянул голову поближе к камню и с силой опустил. Машур взревел от боли, глаза у него закатились куда-то под лоб, тело ослабло. Возможно, с ним покончено, но смерть Ерему сейчас не пугала. Тут кто кого, все по-честному.

Ерема вошел в клинч, ударной рукой обхватил противника за шею и мощным рывком свалил его на землю. А там камень, жаль, Ерема не смог навести на него голову врага, чуть-чуть промазал: слишком уж сильно сопротивлялся Машур.

Первым выстрелил Павло. Он выстрелил туда, куда и было нужно – в плечо Луту. Лут заорал от боли, и рухнул на пол. В тот же миг солдаты набросились на Стася и на Свирида Зеленюка.

В комнату ворвались люди, причем это были не «ястребки» и не милиционеры, а люди в военной форме. Сразу же вслед за этим раздался звон выбитых стекол, и во все четыре оконца комнаты просунулись стволы автоматов.

Как только они справятся с бандитами, так сразу же должны сами окружить дом, а другая часть «ястребков» тем временем вломиться в хату и взять живыми тех болотяныков, кто находился в ней. Обязательно живыми. С мертвых проку немного.

Сжигать в доме женщину, детей и стариков Стась не хотел. Ему хотелось, чтобы их тела лежали на фоне пепелища, которое останется от хутора. Так будет поучительнее: и для самого Евгена Снигура, и для всех прочих, кто хочет помочь Советской власти.

Видать, на двери были не очень крепкие запоры, потому что она поддалась после первых же ударов. Да и не просто отворилась, а соскочила с петель. Трое бандитов ворвались в дом. Тотчас же зазвенели стекла и затрещали рамы – это другие бандиты высаживали прикладами окна.

«Ястребков» бандиты ненавидели лютой ненавистью, впрочем, и сами «ястребки» платили бандитам тем же самым. Это была борьба, в которой никто никого не щадил – ни «ястребки» бандитов, ни бандиты «ястребков».

Толчок ногой, прыжок вперед и Шелестов, преодолев расстояние в три метра, резким ударом рукояткой финки в голову, свалил японского офицера. Солдаты успели отреагировать, но оказать сопротивление русские им не дали.

Подняв двумя руками пистолет, Коган прицелился и дважды нажал на спусковой крючок. Парамонов и Копаев налегли на весла, подгоняя шлюпку к катеру. Но тяжелая вместительная шлюпка слишком инертна, для того чтобы сразу сдвинуть ее с места и подогнать к борту.

Американские пилоты не заслуживали такой ужасной смерти. Скорее всего, они были мертвы, они, скорее всего, погибли во время крушения самолета. А сейчас носовая часть самолета медленно погружалась в темную пучину океана.

Удар был страшным. Шелестову показалось, что сейчас самолет разлетится на куски, что его внутренности превратятся от такого удара в кашу. Привязные ремни резко впились в тело. Максим услышал плеск воды, потом брызги полетели ему в лицо, а ноги сразу по колено оказались в воде.

Еще один взрыв. Даже через закрытые веки Парамонову показалось, что он увидел огненную вспышку. А потом соленая вода хлынула ему в горло. Отплевываясь и кашляя, он стал грести руками, пытаясь выплыть из пучины.

Парамонов не успел договорить. Яркая вспышка на носу на миг ослепила его и рулевого. Палубный настил вспучился горбом. Несмотря на шторм, Парамонов слышал, как топают ноги моряков, как на палубе уже расчехляют 45-мм пушки и крупнокалиберные ДШК.

Борькина ладонь ползла вниз по ноге к подолу длинной юбки. Ниже колена она наткнулась на верхний ремешок крепления старого протеза. «Не поймет. Не должен понять, ‒ участилось дыхание. ‒ Новый Дашин протез тоже крепится ремешками за голень».

Холодное лезвие ножа касалось острым краем кадыка и, казалось, вот-вот рассечет натянутую кожу. Бобовник стоял, задрав голову, боясь пошевелиться. Один незнакомец ловко шмонал его карманы, а другой шептал в самое ухо: ‒ Мы тебя, сучонка, полчаса пасем!

Бобовник приблизил к щели фонарь и ахнул. Над шахтой был подвал, наполненный ящиками, старой мебелью, знаменами времен царской России и прочим хламом. Первое, что пришло на ум, ‒ Арсенал или Теремной дворец.

Следующий час бандиты занимались телом мертвого Семена Лоскутова, которое Дарья поздним вечером в четверг перетащила из бани в подпол дома. Оформить смерть обычным образом, дескать, помер от пьянства или от какого недуга ‒ не представлялось возможным.

Впрочем, боли в этом состоянии она не чувствовала. Вот и сейчас ладонь натолкнулась на валявшийся рядом утюг, но жара она не ощутила. Нащупав деревянную ручку, Дарья с силой огрела отца по голове.

В кровь расцарапав лицо, руки и коленки, Катерина остановилась. Позади погибали товарищи, бросить их она не могла. Какие бы правильные слова ни говорил сержант, а естество ее так поступить не позволяло.

А в эфире скрипел диван, раздавались охи, вздохи, полезной информации - ноль, один голый разврат. Гость на самом деле мог, причем долго. Максим за это время успел войти в базу, пробить владельца «Гранд Чероки», который стоял у «пятьдесят шестого» дома.

Малахов, может, и начальник районного отдела, но в душе как был, так и остался опером. И ничуть не потерял интерес к своей работе. И охотничий азарт в нем не остыл. Возможно, он выйдет на след преступника еще раньше, чем его помощники.

Впрочем, он мог и не спрашивать, странгуляционная борозда просматривалась отчетливо. Драбова душили старательно, петлю на его шее затянули основательно. Или удавку. Из веревки, на конце которой потом затянули петлю. Возможно, для антуража.

Максим уже собирался уходить, когда в проеме открытой калитки появилась знойная женщина лет сорока, в легком плащике поверх длинного платья. Все в ней пышное – и прическа, и формы, и грудь.

Малахов набрал номер полиции. Представляться не стал, просто сообщил о трупе с признаками насильственной смерти, объяснил, как проехать к месту. На просьбу дежурного представиться, назвал первую же пришедшую на ум фамилию.

Увы, Артем не ошибся, по реке действительно плыл покойник. Черные волосы, синяя кожа, жуткие трупные пятна, джинсовая куртка, на шее петля с обрезанной веревкой.

Нет. Ни мама, ни папа не поняли бы, зачем я это делаю. Все произошло уже после их смерти. Они не видели, через что мы прошли, какие ошибки я совершила. Если б это происходило на их глазах, возможно, они бы поняли меня сейчас..

Прежде я была не в состоянии смотреть на Эйдена, не в состоянии наблюдать за тем, как он так открыто изливает свое горе. Но теперь я отважилась взглянуть на него и вижу, что по его лицу непрерывным потоком текут слезы.

Я поднимаюсь в ванную комнату, но избегаю смотреть в зеркало. Не могу себя видеть. Глядя вместо этого в раковину, чищу зубы, все сильнее и сильнее надавливая щеткой на десны, и наблюдаю, как вода, закручиваясь, стекает в сливное отверстие. Она окрашена кровью.

Пытаюсь вдохнуть, но кислород застревает в груди, не достигая легких. Я снова выдыхаю, но ничего не происходит. Никакого облегчения безжалостного давления, нарастающего в моей груди. Я не могу дышать.

Положив трубку, я ощущаю, как ложь берет верх надо мной. Она распространяется внутри, как инфекция, уничтожая любые остатки того, что могло быть правдой.

Мягкие пальцы страха начинают ползти вверх по моей шее, и рука взлетает к затылку. Я соскребаю их прочь. Может, она спряталась. Резко пересекаю комнату, подхожу к гардеробу и распахиваю дверцы. Но Фрейи там нет. Только вешалки, на которых висит практически неношеная одежда.

– Простите за вопрос… ваша мать еще жива? – Да. – Почему бы вам деликатно не расспросить ее о том, что произошло? Я смотрю этой женщине прямо в глаза. Возможно дело в моей впечатлительности, но я вдруг нахожу в ней поразительное сходство с ее сестрой. – Моя мать уже почти неделю не говорит ни слова. Она сидит в тюрьме за покушение на убийство.

Наступает тишина. Я стою неподвижно, устремив растерянный взгляд на темную громаду озера, не зная, радует меня эта новость или пугает. – Вы нашли мою мать? Я слышу ее вздох. – Нет, Тео. Нина Янсен не может быть вашей матерью: она умерла в доме Святой Марии в декабре шестьдесят седьмого года…

Марианна делает глоток кофе. – Этот дом я знаю особенно хорошо. Присоединившись к комиссии, я сосредоточилась на кантонах Во и Женева; это около десяти заведений, в которых размещали молодых девушек. Святая Мария была воспитательным домом… эвфемизм для обозначения тюрьмы.

Но я сомневаюсь, однако, что она пришла туда с ясным намерением убить. Был спусковой крючок, искра, воспламенившая порох. Вот что нужно выяснить, отыскать корни зла, которые привели к такой развязке. Закрываю компьютер. Пока я убежден только в одном: моя мать не безумна, она знала этого человека. Знала – и имела веские причины желать его смерти.

Медик сообщает мне, что мать доставили на «скорой» в сопровождении двух полицейских. Она не могла идти и до сих пор не произнесла ни единого слова. – Ни одного, – повторяет он, желая убедиться, что я все правильно понял.

Слушаю его, сидя на краю кровати. Понимаю каждое слово, но вместе все они кажутся бессмысленными, как головоломка, последняя часть которой не раскрывает рисунок на коробке. Я ошеломлен, окаменел и не в силах шевельнуться. Это полицейский. Он быстро, холодным тоном сообщает мне, что моя мать пыталась убить человека.

Деятельность он развил кипучую. Просматривал сводки, агентурные сообщения, материалы службы здравоохранения и записи в больницах. Действительно, проблема была страшная, да еще преувеличена сплетнями.

Не доверяй в Нижнепольске никому. Там какие-то мутные дела творятся. Была информация о разветвленной организации саботажников и террористов, которая проникла в органы власти. И, что характерно, эта информация ушла в пустоту, хотя мы ее донесли до товарищей.