Сработало. Не великого ума, конечно, этот Леонтий. Да и испугало его задержание, а потом и ранение, до потери самоконтроля. Давно я заметил, что физически мощные громилы, получив достойный отпор, деморализуются моментально, поскольку они привыкли надеяться во всем на свою силу, а когда она оказывается бесполезной, моментально впадают в панику.

Работал на железной дороге некий Борис Илизарович Притыкин, двадцати пяти годков от роду, крестьянского происхождения. Жил себе и не тужил у своей пожилой тети в Нижнепольске. Жена в это время в колхозе батрачила, не успел ее в город перетащить, не отпускали.

Показалось, что пуля взъерошила мне волосы. Я невольно отступил на шаг. Воспользовавшись моим замешательством, Кривой ловко вырвался из моей хватки и бросился прочь. У меня же сработал рефлекс – быстро двигаться под обстрелом, не давая противнику прицелиться, и искать укрытие, иначе не выживешь.

Было больно. Будто наждаком грубо прошлись по спине. Потом загрохотало основательно. То ли так моя душа отлетала ввысь сквозь тучи и гром небесный, то ли кто-то стрелял над ухом. На инстинктах я перекатился в сторону. И только так понял, что живой. И что пора самому действовать.

Я жаждала быть совершенством в глазах отца, и это стремление заставляло меня смотреть на молодых аристократок как на соперниц. Именно ради этого я изучила все нужные книги. Я хотела стать человеком, достойным внимания отца.

Отца я боялась больше, чем тигров. Тигр может съесть меня, отец же способен разрушить самую мою душу.

Именно к этому я и стремилась в жизни — никогда не ошибаться. Ведь вся моя жизнь была ошибкой — я родилась девочкой, да еще и вне брака. Мне нельзя было больше ошибаться.

Я никогда не стану похожа на мать. Я не полюблю, пока не стану любима, любима как никто другой. Я вообще никем не стану, если не смогу стать первой. Я не стану, подобно матери, молча сидеть и попусту тратить время, пока жизнь проходит мимо. Я твердо намеревалась быть услышанной, стремилась к тому, чтобы со мной считались.

— Мне говорили, при рождении тебе дали имя Пэк-хён. Так обычно называют мальчиков. — Мама была так сильно огорчена тем, что у нее родилась девочка, что дала мне имя, заготовленное для сына.

— Спустя столько времени я хочу попробовать жить и… — Любить, — закончила Олеся. — Разумно, учитывая твоего нового покровителя. Оплошать нельзя, иначе…

Не нужно ему было ни мести, ни богатств — ничего, кроме биения сердца в груди девичьей. Но остывало тело, покидала его душа.

Спасение явилось в странном обличии, еще более страшном и дивном, да только не думал о том упырь, когда из топи его вынимали. Случайно нашла Казимира Марья, и сжалось сердце ее при виде покрытого ожогами упыря.

— Мы не знаем, что готовит нам судьба, Кир. Мы просто идем по уготованному нам пути, а Морана смотрит и следит, чтобы все прошло, как надо. И если ее нити сплелись в такой узел, значит, распутывать будем все вместе.

Сердце колотилось как бешеное, перед глазами все плыло, тело словно совсем перестало слушаться. Реальность стремительно ускользала из-под ног. Каждый вздох обжигал, голова кружилась.

Я не знала почему, но от его взгляда у меня быстрее заколотилось сердце. Меня не волновало, был он рядом или нет. Пусть хоть со скалы спрыгивает, и я не пущу не слезинки.

Я должна была радоваться его уходу. Но вместо этого почувствовала себя опустошенной.

Как, по его мнению, я могу спасти его от проклятия? Я даже не смогла защитить себя от архаичных требований отца. К тому же у меня не было ни магии, ни денег, ни влияния в обществе.

Кейлин так отчаянно желала найти любовь, что искала ее буквально везде. Но я знала, что в любви смысла нет.

Никто никогда не указывал мужчине, когда ему пора женится. Статус холостяка не вызывал общественного неодобрения. И даже больше: к такому мужчине относились с уважением и почетом.

Маркиза пришла к Махмуду поговорить, дождалась, когда он отвлечется, и врезала ему табуретом по голове. Сотрясение мозга. Махмуда положили в больницу. Он через друзей-индийцев передал Маркизе, что как только выпишется, тут же напишет на нее заявление. «Будешь в русской тюрьме сидеть!»

Не были бы лишними при знакомстве автомобиль «Жигули», кроссовки «Адидас» и джинсовая куртка «Ли-Купер». Как вариант, можно было пригласить Марину на свидание, не имея ничего, но для этого надо было быть двухметровым красавцем, по которому сохнут все женщины и девушки в городе.

В ночь с четверга на пятницу Шаргунову снились кошмары – его душила гигантская кукла вуду. Проснувшись в холодном поту, он прошел на кухню, выпил стакан холодной воды. Посмотрел на холодильник, подумал и налил стопку ледяной водки.

Сердце русского мужика он вложил в грудную клетку африканца, а сердце Пуантье отправил в холодильник - дожидаться лучших времен.

Врачи и санитарки были увереннее, а сотрудницы морга вовсе не церемонились, подходили к трупу вплотную, бесстыдно рассматривали то, что их интересовало. Молодые женщины и девушки при виде детородного органа потерпевшего хихикали в ладошку, перешептывались, но долго у тела не задерживались.

Рыжов несколько секунд приходил в себя, потом опустился около неподвижного тела на корточки, проверил пульс на шее студента. Пульс не прощупывался, кожные покровы были холодными на ощупь. Сомнений не оставалось – Жан-Пьер был мертв.

До меня вдруг дошло, насколько схожи человеческое лицо и волчья морда — можно сказать, две стороны одной монеты.

Умереть легко; жить намного тяжелее.

Чем жизнь становится тяжелее, тем сильнее воля к жизни. И чем больше страх смерти, тем больше борьба за то, чтобы продолжать жить.

Там, где есть жизнь, смерть неизбежна.

Действительно ли женщины прекрасные вещи? Может быть, да. Да, женщины — замечательны, но в конечном счете они вовсе не «вещи».

Тот, кто ворует крючки, — вор. Тот, кто грабит нацию, —благородный человек.

Командир засуетился, бросился поднимать раненного. Его соседи тоже кинулись на помощь, но над губами с каждым вздохом все выше поднимались кровавые пузыри. Алексей понимал, что это означает – задето легкое, парню осталось жить считаные минуты.

В небольшом углублении на брезенте лежали и сидели несколько бойцов. Под ватниками белели пропитанные кровью бинты, на бледных, как мел, лицах выделялась черная щетина, следы грязи и крови.

Пламя вспыхнуло от подожженных баков с бензином, взвыло, и с грохотом скривило башню «тигра». Мост начало затягивать черным облаком пепла и огненной взвеси из частичек пороха и окалины. Видимость скоро станет хуже и бить по видимым целям не получится.

Снаряд, еще снаряд! «Семерка» выскочила на берег, башня крутанулась в нужное положение и из дула пушки вылетели практически подряд две болванки. Колонна «тигров» дрогнула, нарушила свою идеальную немецкую стройность.

Выстрел! Снаряд лязгнул по гусеницам с шахматкой звеньев, выбил искры, но не остановил немецкий танк. Раздосадованный неудачей Николай вместо того, чтобы увести Т-34 с обзора немецких башнеров, снова поймал в сетку прицела железные сечения немецких траков.

Сил у командира хватило только кивнуть. На ватных ногах он взобрался наверх, хватаясь за ствол, нырнул в темноту люка. Только расслабил тело, опускаясь на сиденье, как подскочил от сдавленного крика раздавшегося в темноте и ощущения чего-то мягкого под боком.

– Как ты, Коля? – спросил я с нешуточным беспокойством. Он снова попробовал улыбнуться, и снова не получилось. Проговорил тихо: – Кончаюсь, командир... – Чего еще надумал! – сказал я тем преувеличенно бодрым тоном, каким обычно говорят с тяжелоранеными, вообще с теми, чьи дела плохи.

Однако в то утро я подхватился в семь с несколькими минутами – сплю чутко, и меня поднял совершенно нехарактерный шум из «зала»: там громко говорили, ходили, по звукам слышно, уже влезши в сапоги, о чем-то, такое впечатление, спорили.

Продолжение последовало незамедлительно. Вернувшись в домик, где мы расквартировались, Гриньша с ходу вызвал Колю Бунчука «поговорить с глазу на глаз». Вид у него был самый недоброжелательный, и мои ребята, прекрасно знавшие об этом любовном треугольнике, решили исподтишка понаблюдать. И точно, Гриньша.

Как это выглядело? Метрах в десяти от меня на высоте примерно в половину человеческого роста над травой кружили огоньки. Именно что огоньки, сами по себе, без всяких фонариков. Сначала мелькнули мысль, что это светлячки – я в детстве в лесу возле нашей деревни их навидался. Но эту мысль, пожалуй, следовало решительно отбросить.

Угоди Фриц противотанковым под башню, ее снесло бы к чертовой матери. Но, как потом выяснилось, стрелял он осколочно-фугасным – что нашлось. Броню не пробило, получилась лишь изрядная вмятина – но вот Рому осколками и взрывной волной буквально разрубило пополам, нижняя половина тела осталась в башне, а верхнюю снесло на земь.

Но откуда они, я и теперь не берусь определить, я никакой не историк, слишком мало все же видел этих картинок и никак не могу сказать с уверенностью, чье именно оружие, чьи доспехи. Их столько было, самых разных, по всему свету. Сущее Средневековье, вот и все, что приходило на ум... Но это была не самая главная диковина. Самая главная – размеры!

Темнота. Запах сырости и мочи… И не скажешь, что совсем рядом – многолюдный проспект. Да где же он? Или – все-таки не здесь? Что-то тяжелое опустилось на голову Максима. И свет померк в глазах…

Развязав рюкзак, Анатолий вдруг выхватил из него пистолет – немецкий «Вальтер»… Сухо треснул выстрел. Дылду отбросило к ельнику, глаза его закатились…

- В Озерске поговорим, - не оглядываясь, бросил кружковод на ходу. - Нет, не в Озерске – зде-есь! - В два прыжка догнав напарника, Дылда резко развернул его за плечо и приставил к горлу большой финский нож.

- Состояние тяжелое, - пояснила по телефону и. о. главного врача Валентина Ващенкова. – Душили, изнасиловали и пырнули ножом. Потеряла много крови… Когда придет в себя? Да откуда ж я знаю. Все, что можем, делаем.

Поднатужившись, милиционеры вытащили из водоема тело молодой девушки в коричневом с розочками платье. - Тамара Марусевич, - тихо протянул опер. – Вот и нашлась «потеряшка»…

Незнакомец нагнал его быстро. Грубо схватив за руку, сорвал с шеи фотоаппарат и, оттолкнув мальчика, бегом скрылся в зарослях. Коля кубарем покатился в болото, прямо в покрытую ряской трясину! Упал, ухнул с головой в болотную зыбь.

Скрипнули доски над головой. Злоумышленник был здесь, в нескольких сантиметрах! Снова раздался скрип, теперь в другой стороне. Убийца сместился, встал на корточки – видимо, хотел заглянуть под настил. Схватить его за шиворот было заманчиво, но сил уже не было.