Судья Родз еще раз прошелся по всем пунктам, добавив, что смертный приговор заменят пожизненным без права на апелляцию, если Винсент Кинг признает себя виновным. Уок трудно вдохнул. Сделка предложена. Когда прозвучал вопрос о признании вины, Винсент взглянул в глаза Уоку и отчеканил: – Я невиновен.

– Иди в гостиную, Уок, – произнес Винсент. Горячий, липкий от пота лоб; ствол, нацеленный на друга детства. Осознание ситуации не заставило Уока опустить оружие. Им управлял адреналин. – Что ты наделал? – Поздно, Уок. Уже ничего не исправишь. Иди в гостиную, позвони кому следует. Я буду здесь, с места не сдвинусь.

– Не хочется, ох как не хочется применять к тебе особые методы… Прозвучало это так, что Дачесс поверила в его нежелание. – Но ты все равно применишь. – Да. Он вытянул ручищу, едва не коснувшись Дачесс, порылся в бардачке, извлек солнечные очки. Захлопнул крышку не прежде, чем на Дачесс зыркнуло пистолетное дуло.

Из гримерок она вышла собственно в зал, прямо к бару, где бокалы и бутылки множились в зеркальной стене. Взяла бутылку «Курвуазье», открыла, облила кожаный диванчик. Достала спички, подожгла сразу весь блок, швырнула в кабинку, уставилась на гипнотическое голубое пламя.

– Я тут про Винсента Кинга думал. Говорят, он сегодня выходит – это правда? – Правда. Милтон присвистнул. – Тридцать лет, Уок. Должно было быть десять, и то – в худшем случае. И было бы, если б не драка. Отчета о ней Уок не видел, знал только, что на его друге две смерти. Десять лет переросли в тридцать, непредумышленное убийство – в умышленное с особой жестокостью; пацан вырос в мужчину.

– Ты слыхала про Винсента Кинга? Они как раз переходили Фишер-стрит. Дачесс взяла Робина за руку. – Почему ты спрашиваешь? Что тебе известно? – Что он убил тетю Сисси. Тридцать лет назад. В семидесятые, когда каждый дядька ходил с усами, а мама причесывалась по-другому чем как сейчас.

Варвара прикинула, что успеет сделать необходимое, чтобы бросить вызов демонам прошлого. То есть сунуть голову им в пасть.

В прихожей среди цветов лежало тело. Тело было облачено в темный костюм, темный галстук и белую рубашку. Как готовый покойник. У тела имелась голова. Голова была обложена пакетом пельменей и заморозками овощной смеси. Пакеты таяли, текли ручейки, как слезы. Тело моргало и издавало тягостные стоны.

В ушах Варвары зазвенели колокольчики. Кто бы мог подумать: у лейтенанта СК такой редкий литературный вкус. Совсем не мужской и несовременный. Какой он необычный человек... Интересно, кто по характеру: мистер Бингли или мистер Дарси? Скорее мистер Дарси...

Приятно иметь дело с мужчиной не только красивым, но и умным. Варвара решила поощрить редкое сочетание качеств.

Официальный отпуск начинался с конца месяца. В институте можно не появляться. Оставалось заняться тем, чего Варвара не умела: бездельем.

Глупо утонуть в ванне, умея плавать.

Англичанин, ударил своего конвоира локтем и отпрыгнул в сторону. Максим не стал ждать и дважды выстрелил в немцев, одетых в гражданское. В одного он попал, но второй бросился к двери.

И тут Мэрит с поразительной быстротой выхватила пистолет. Немецкий офицер был перед ней прямо между двумя машинами, он все понял, но скрыться, выхватить свое оружие не успевал.

Пара пуль прошла довольно близко, пропев в воздухе. Потом мотоцикл нырнул в какую-то низинку, сплошь занесенную снегом, едва не забуксовал в наметенном снегу, но выбрался и ушел поворотом за лес.

Коган бросил гранату под мотор первого грузовика, потом вторую между машинами и тут же взялся за автоматы. Его очереди били по бортам, по брезенту, косили разбегающихся солдат.

Сжав ногами мотоцикл, Коган отвел левую руку в сторону и дал короткую очередь по часовому, вторая рука развернулась в правую сторону, к костру, возле которого толпились солдаты... еще одна очередь, крики и стоны.

Жить «Артуру» оставалось минуты. А может быть и меньше. Жаль, что не удалась операция. И еще больше огорчало то, что немцы найдут разбитый баркас и поймут, что не зря он шел в этом фьорде в такую погоду.

Самым распространенным является страх, что вы не справляетесь и не добиваетесь успеха по разным причинам, таким как неуверенность в своих действиях, неуверенность в себе или страх потерять деньги. Все эти страхи оправданны и в некотором роде полезны, если они позволяют нам полностью управлять рисками, изучать все возможные альтернативы и предотвращать ошибки.

Помните, что первый шаг к достижению результатов в жизни — это мечтать о них, затем желать их, хотеть их, планировать, как их достичь, и платить цену за их достижение.

Деньги — это просто катализатор, который работает, усиливая то, кем вы уже являетесь. Они дадут вам больше возможностей, больше свободы, больше выбора, но сами по себе они не могут сделать вас счастливым. Только правильный психологический подход к вещам, к людям, вместе с умением управлять событиями и настроениями, сделает вас счастливым.

Фондовый рынок — это увлекательный сектор, где страх и жадность смешиваются с техническими знаниями. Большинство людей, инвестирующих в фондовый рынок, покупают акции в надежде, что они вырастут. В действительности вы зарабатываете больше денег, когда акции падают, поэтому на финансовом рынке можно продать что-то, что не покупалось.

Откладывание 15% от дохода человека среднего класса мало меняет его образ жизни. Вы скажете: если это так просто, то почему мы все не миллионеры? Настоящая проблема заключается в отсутствии дисциплины и промедлении... и, возможно, потому что никто не думал об этом и не делал расчетов.

Одна из самых интересных систем и самая простая, с моей точки зрения, для принятия решения стать предпринимателем — это сетевой маркетинг, или многоуровневый маркетинг. Это система, основанная на покупке товаров/услуг, продавцами которых мы становимся, в свою очередь, привлекая других продавцов, чтобы зарабатывать на них деньги.

Немец начал хрипеть и извиваться, горло его обдало огнём, глаза покраснели и стали вываливаться из орбит. Он хрипел, кашлял, из ноздрей лились сопли вперемешку со спиртом. Тело бедолаги извивалось как поджаренная на сковороде пиявка.

Луковицкий правой рукой ухватил связанного немца за подбородок, а левой вытащил из-за голенища нож. Немец начал дёргаться, но Луковицкий в считанные секунды разжал рот пленника лезвием ножа. Из пораненных губ и дёсен хлынула кровь.

Немец сумел сбросить захват, ткнул Шпагина кулаком в живот и собирался было закричать, но не успел. Старший сержант Луковицкий подскочил к шустрому немцу и саданул ему ногой в пах.

Подойдя ближе, Зверев внимательно осмотрел светловолосого. Кожа на лице паренька была рассечена в нескольких местах, переносица опухла, через прокушенную губу были видны осколки передних зубов.

На двух старых вытертых стульях сидели худощавый светловолосый парень лет шестнадцати с отекшим от синяков и ссадин лицом и примерно такого же возраста здоровяк с искривлённым от боли лицом.

Коротышка рухнул как подкошенный. Хруст тем временем метнулся к бритоголовому и ударил по коленке носком ботинка. Бритоголовый согнулся, согнул руки и прижал подбородок к груди.

Никакая нация не может достичь процветания, пока она не осознает, что вспахивать землю – столь же достойное занятие, как и написание поэмы.

Я никому не позволю унизить меня настолько, чтобы заставить меня ненавидеть его.

Когда мы сталкиваемся с другим человеком, мы либо помогаем ему, либо мешаем. Третьего не дано: мы либо тянем человека вниз, либо возвышаем его.

– Травма влияет на детей по-разному. Некоторым удается забыть ее, другим – нет. Некоторые живут с этой травмой всю оставшуюся жизнь. Я понимала, что распинаюсь, но не могла остановиться, зная, что пока продолжаю говорить, мы все еще живы.

– Если честно, мне кажется, я проклял себя тем самым первым делом. Все сделал не так. Солгал вам, и из-за этого все мои следующие дела пошли вкривь и вкось. Частным детективом я проработал недолго. Я пожалел о том, что сделал.

Время как будто остановилось. Шум ветра, лошади на соседнем поле, птицы на деревьях… Стало удивительно тихо. – Кто вы? – спросила Шарлотта. – Я Эмили Беннет. Она Кортни Салливан. Кортни подняла руку, чтобы помахать, словно это могло помочь, но Шарлотта, похоже, даже не заметила. Что-то изменилось в ее глазах. Словно кто-то щелкнул выключателем. – Господи, – прошептала она. – Эмили и Кортни.

Как бы мне хотелось, чтобы Грейс неким чудом зачислили в другой класс! В другую школу. Чтобы они с мамой оказались в другом городе. Но все это альтернативные реальности, а в истинной – той, которая скоро станет мрачнее для всех нас – директор Акерман улыбается Грейс в последний раз, потом стучится и тянется к дверной ручке. – Готова? – спрашивает он.

Я оборачиваюсь. В конце коридора спиной ко мне стоит девушка. Ее руки опущены вдоль боков. По запястьям к кончикам пальцев стекает кровь. Алые капли на мгновение замирают в подвешенном состоянии, а затем падают на линолеум. Звук фейерверка – бум! – каждый раз, когда капля крови падает на пол.

Я не хотела обсуждать это с матерью. Ей не нужно знать, что я утратила контакт с большинством людей, с кем училась в школе. Несколько друзей, которые у меня имелись, были из колледжа. Потому что в колледже я смогла заново обрести себя. Я могла вести себя так, будто той девочки, кем я была в средней школе, не существовало. Это облегчило мне жизнь.

Соскользнув с пилотского кресла, он ринулся по узкому коридору обратно в центральный отсек. Отодвинув кого-то из товарищей, трясущимися руками поднял крышку одного ящика, второго… Пусто! Ни одного аккумулятора.

Михаил не знал, какая именно должна быть скорость для отрыва от бетонки ‒ в данный момент он надеялся на интуицию и опыт. А по¬тому начал толкать штур¬вал от себя в надежде приподнять хвостовое оперение над бетонкой. Только в таком положении самолет продол¬жит разгоняться и, в конце концов, наберет нужную для взлета скорость

Сейчас главным было другое: запустить моторы, и пока на аэродроме никого нет ‒ вырулить на бетонную полосу для взлета. И то, и другое представлялось чертовски сложным.

«Главное ‒ оторвать машину от земли и взять курс на юго-восток, к нашим, ‒ рассуждал Девятаев, вместе с Соколовым передвигаясь корот¬кими перебежками к Хейнкелю. ‒ Остальное решим по ходу дела…»

Меж тем, из размозженной головы охранника в разные стороны летели мозги и брызги крови. Тяжело дыша, Кривоногов опустил железяку. ‒ Готов, гад. Раздевайте…

Весь прошедший месяц Михаил посвящал товарищей в тонкости летной работы. Рассказывал о предполетной подготовке машины, о запуске двигателя, о выруливании и взлете. Заодно заранее распределил обязан¬ности: кто свинчивает с рулей высоты ограничительные струбцины, кто снимает с моторов брезентовые чехлы, кто выбивает из-под колес колодки и открывает люк грузового отсека…

«Это или какое-то подобное письмо, возможно, привнесло в маленький узкий мир Хейзел чуточку тщеславия и лести, которые так хорошо знакомы мужчинам и женщинам в стремительной цивилизации городской жизни, — писал он. — Она, бедная деревенская простушка, чья красота представляла реальную опасность, вскоре стала мотыльком перед пламенем, и судьба предназначила ее для огня».

По словам Клеменса, Хейзел, известная своей разборчивостью в вопросах моды, была «одета ненормально, необычно, неестественно, учитывая ее привычки». На ней были три юбки в погоду выше тридцати градусов. На ее одежде нашли шесть английских булавок. Кто-то раздел ее, а потом снова одел, и этот кто-то плохо разбирался в женской одежде.

Репортеры — «сыщики-хокшоу в резиновых сапогах», на языке того времени — вторглись в Сэнд-Лейк и Трой, отслеживая зацепки, проверяя подозреваемых и улики, преследуя всех, кто когда-либо пересекался с загадочной Хейзел Айрин Дрю. Каждое предположение тут же попадало на первую страницу. Оргии в летнем лагере! Женщин удерживали против их воли! Тайные любовники! Греховная беременность!

Журналисты потребовали объяснить, почему он не попытался опознать тело, и он ответил: «Зачем? Вы же говорите, что черты лица нельзя было распознать. Я мог узнать ее только по одежде. Но я так давно не видел Хейзел, что понятия не имею, во что она была одета в этот раз, так что какой в этом прок?» И самое странное — он проигнорировал предложение соседа сообщить сестре, что ее дочь мертва.

Имелись и основания для оптимизма. Убийца был небрежен и далеко не так умен, как он думал. Расположив шляпу и перчатки так, чтобы можно было предположить самоубийство, он никого не обманул — и оставил ключи к личности своей жертвы, возможно, покинув место преступления в спешке.