А было так: столкнулись на поле смерти люди, еще не успевшие наломать рук на уничтожении себе подобных, в объявшем их животном ужасе натыкались, сшибались, наносили слепые удары, уродовали себя и лошадей и разбежались, вспугнутые выстрелом, убившим человека, разъехались, нравственно искалеченные. Это назвали подвигом.

Жизнь слишком коротка, и не стоит тратить ее на то, чтобы лелеять в душе вражду или запоминать обиды.

И вот, сидя с книгой на коленях, я была счастлива; по-своему, но счастлива. Я боялась только одного – что мне помешают.

Иногда одно слово может прозвучать теплее, чем множество слов.

Быть вместе – значит для нас чувствовать себя так же непринужденно, как в одиночестве, и так же весело, как в обществе.

Уважай себя настолько, чтобы не отдавать всех сил души и сердца тому, кому они не нужны и в ком это вызвало бы только пренебрежение.

«У Каменской ноги красивые, – мелькнула в голове непонятно откуда взявшаяся мысль. – Красивее, чем у Лариски». Подумал – и фыркнул от неудержимого смеха. Вобла с ногами! Прикольно!

– Этого мы никогда не узнаем, но можем придумать. Три убийства, совершенные в одном и том же месте, в квартире, в короткий промежуток времени, исчисляемый минутами, и при этом три разных орудия и три разных способа. Это похоже на дело рук одного и того же человека, не являющегося профессиональным киллером?

– Получается, никто признания не выбивал, никто никого не выгораживал? – Ну вот опять! – рассмеялась Настя. – Не забывайте: все не то, чем кажется. Все могут ошибаться. И все лгут, одни чаще, другие реже, но лгут все поголовно.

Пришло сообщение от Каменской: «Пиццу можно сегодня не покупать, угощаю обедом». Петр расценил это как доброе предзнаменование. Вобла в хорошем настроении, даже еду сама приготовит, стало быть, шансы заслужить похвалу весьма высоки.

Сердце Петра радостно запрыгало. Такие предосторожности могли свидетельствовать только об одном: сейчас Елисеев расскажет что-то невероятно важное, но не подлежащее разглашению. Что-нибудь о следователях Лёвкиной и Гусареве, которые ясно дали адвокату понять, что все уже решено и проплачено и процесс ему не выиграть ни при каких обстоятельствах.

«Что происходит? – думала Настя. – Макки учил всегда различать две картины: то, что мы видим, и то, что происходит на самом деле. Что я вижу? Женщина мило болтает, заполняя пустоту... Нет, не то, не так. Женщина пересказывает мне в подробностях то, что слышала неоднократно от соседки Игоря. Какая-то история, не имеющая ни малейшего отношения ни к ней, ни к Игорю, ни тем паче ко мне.

Незванов отлично играл свою роль. Гуров даже ощутил укол совести. Артем казался ему тряпкой, но, как выяснилось, он был прекрасным артистом.

Гуров поднял голову. Девушка возвышалась над ним, подобно демону восставшему из преисподней. Крупная, с рельефной фигурой, она напоминала опасное для жизни воплощение, перед которым непременно нужно было держать ответ.

Да, отпуск. Да, свобода. Да, никому не обязан, потому что заслужил отдых. Но трупы, обнаруженный прямо вот тут, под ногами, просто так не появляются.

Незванов отвернулся, шагнул в угол и сломался пополам. Крячко решил было, что сейчас он ткнется лбом в стену и потеряет сознание, но этого не произошло. Артема Незванова стошнило.

Гуров посмотрел на лежащего на полу человека. В самом центре его лба имелась аккуратная черная дыра. Кровь, успевшая за несколько дней свернуться, совсем не походила на саму себя.

Гуров оглянулся и водитель «Hyundai Solaris» тут же придвинулся к спинке своего сиденья, тем самым пытаясь максимально спрятать свое лицо.

В тот вечер, когда мама Света заговорила вдруг о Лёне, все уже случилось. Лиана встретила ЕГО. Того, с кем можно было разговаривать часами о том, что тревожило и угнетало ее столько лет. Того, рядом с кем она внезапно поняла, что с ней все в полном порядке, и все рассказы, и устные, и литературные, – не такая уж ложь. И наплевать, что ОН на несколько лет моложе; на самом деле он умнее и мудрее.

Именно этот подросток, шкодливый и по-детски жестокий, сейчас нашептывал Вадиму: «А классно ты подставил Каменскую! Рассчитался за Вику. Шеф сказал, что все сделали, как надо, все сработало. Хорошо бы ее вообще посадили, и на подольше. Так ей и надо!»

Это слово «провокация» то и дело мелькало в голове, и Настя сначала думала, что следователь пытается вынудить ее совершить ошибку и сказать что-то такое, что подкрепит его подозрения. Но теперь ей стало казаться, что он хочет спровоцировать ее на срыв. На истерику. На повышение голоса, крик, брань, угрозы. Он с нетерпением ждет, когда она утратит самообладание и заорет голосом базарной торговки...