Любовь подарила мне новые глаза, теперь я вижу все с такой ясностью, различаю мельчайшие подробности. Прожилки на дереве старых перил, каждую отдельную травинку на мокрой лужайке под балконом, черные щекотливые лапки божьей коровки, минуту назад пробежавшей по моей руке. Мне хочется погладить и потрогать все, что я вижу. Наконец-то я очнулся от сна. Я чувствую в себе столько жизни, я так возбужден

Весть о смерти ребенка подкосила ее. Я никогда не видел, чтобы горе так выбивало из колеи. Страшнее оказались даже не смерть ребенка и утрата Марджори, которую она переживала как свою. Наружу вырвалась собственная скорбь по призрачному ребенку, которого несостоявшаяся любовь превратила в наполовину реального.

По субботам я начала посещать базар в стиле «органик» — этот единственный подобный рынок в Стамбуле, к превеликой радости, располагался в ста метрах от дома. Здесь нет места пластику, который успешно заменили прочными холщовыми сумками и пакетами из крафтовой бумаги. Кругом царит аура безмятежности и любви к природе.

Вскоре я начала задавать правильные вопросы в мяснойлавке, звучно цокать при виде сочной бараньей ноги и просить получше отбить шницель. В рыбном ряду я стала любимицей усатого и насквозь пропахшего сардинами Мехмета: завидев меня, он каждый раз махал руками и напевал какую-то весе- лую песенку. Потом он приглашал в каморку за прилавком, где на гриле доходило филе рыбы-фонаря или пыхтел чугун.

— Нет, не могу, canım1. Поет не человек, поет душа. А моя уже давно спит. — И она в третий раз слила кипящую воду из медной кастрюли в форме тыквы. Мы снова поставили ее на средний огонь, и Тукче медленно отмерила нужное количество сахара: по 2 столовые ложки на апельсин.

Стамбульский мужчина: 1. Красив как Бог, и он это знает (в смысле, мужчина). 2. Боится стамбульских женщин как огня. 3. Беспрекословно слушает маму. 4. Знает, что мама готовит лучше всех. Даже лучше жены. 5. Безмерно любит детей. 6. Примерно так же любит котов. Бездомных. 7. Много флиртует, но не настаивает на продолжении.

Когда-то Ататюрк пошел наперекор султану, подписавшему акт о капитуляции в результате Первой мировой войны. Османская империя отдавалась на растерзание европейским державам. Это был крах, унизительный конец великой империи, простиравшейся когда-то от Вены до Малой Азии. Объединив вокруг себя войска, Ататюрк двинулся освобождать Стамбул — и победил.

Внутри мечеть была еще более прекрасна, чем снаружи. Окутанная нежным флером розовых мозаичных стен и тончайшей золотой росписью, которую собственноручно каллиграфировал султан Абдул-Меджид, она похожа на сказочный дворец с высокими стрельчатыми окнами, глядящими на Босфор.

Магифрения представляет собой специфическое нарушение сознательной психической деятельности, при котором в мышлении преобладают идеи и представления мистического содержания, противоречащие научным представлениям.

- У меня не было выбора, пришлось заканчивать следствие с тем, что удалось накопать. Да и куда еще там можно было бы копать? Розыскную собаку допросить разве что…

Труп потерпевшего сначала долго не могли поднять, так как он оказался необъяснимо тяжелым, будто притягиваемым к земле. Затем он несколько раз падал с носилок, и история повторялась.

Хилер с его загадочными обстоятельствами пробудило в Корчагиной большое любопытство, но, в противовес всем россказням, она не верила в мистический характер случившихся событий, а саму Агату Никаноровну, бабушку на инвалидном кресле, обвиняемую в совершении особо тяжкого преступления, ей было очень жалко.

Он повернул голову в сторону приближающегося скрипа и задержал дыхание. Из-за угла стены, у края которой он стоял, по полу выкатилось, скрипя колесами, инвалидное кресло и остановилось рядом с ним. В кресле никого не было.

Верить экстрасенсам Вяземский категорически отказывался, но не мог скрыть, что любопытство в нем раскалилось до предела, в результате чего согласовал с руководством служебную командировку.

Пятый удар пришелся мимо моего запястья. Седьмой напомнил дуновение ветра, скользнувшее по волосам на шее. Десятый попал в промежуток между плечом и грудной клеткой. Лезвие, обезумевшее от промахов, металось все быстрее и быстрее. Оно уже не жаждало примитивного убийства, теперь его цель состояла в том, чтобы нанести как можно больше сокрушительных ударов.

До сих пор гибель курсантов ограничивалась одним случаем. В газетах больше не сообщалось о жестоком обращении с домашним скотом. У него имелись все основания верить, что безумец, напавший на Лероя Фрая, отправился терроризировать людей в других местах. Их, конечно, жалко, но они за пределами сферы ответственности Итана Аллена Хичкока. Все изменилось за те десять секунд, что он нес бомбу к окну.

Он наставил ухо на череп По, как фермер, слушающий сусликов. Его пальцы тем временем перебирали спутанные черные волосы. - Любовь к родным пенатам, - сказал профессор чуть громче. – Низкая. Ассоциативное мышление: высший уровень. Интеллектуальные способности: высокие… Нет, очень высокие. – Улыбка По. – Любовь к похвале: высший уровень. – Теперь моя улыбка. – Чадолюбие: очень низкое.

– Я в том смысле, что оно было продиктовано. – Кем? – Моей матерью. – Ясно. – В моем голосе явственно слышались отзвуки смеха. – Тогда давайте спросим у вашей матери. Уверен, она сможет пролить свет на причины смерти Лероя Фрая. Я всегда буду помнить его взгляд. Полный глубочайшего изумления, как будто я забыл какую-то прописную истину. – Она умерла, мистер Лэндор. Почти семнадцать лет назад.

- Как поживаете, мистер По? Из-под дурацкого кожаного кивера свисали две гладкие черные пряди, превращая глаза – серо-карие, слишком большие для лица – в камеи. А вот зубы, напротив, были маленькими и ровными; такие можно увидеть на ожерелье вождя каннибалов. Изящные зубы соответствовали его конституции: он был худым, как соломинка, хрупким, если не считать лба, не влезающего в кивер.

Мне показалось, от Лероя Фрая осталась только одна вещь – вопрос. Единственный вопрос, заданный его безмолвным ртом, зеленоватым оттенком его безволосой кожи… Кто? По пульсации внутри себя я понял, что должен дать ответ. Независимо от того, какая мне грозит опасность, я должен выяснить, кто унес сердце Лероя Фрая.

Изо всех дергаю дверцу платяного шкафа. Та не поддается, я тяну сильнее и наконец распахиваю ее с натужным скрипом. Внутри нет ни грима, ни париков, ни комбинезонов. Там совершенно пусто, не считая маленького квадратика бумаги. Вдруг мне становится очень страшно. Волосы на затылке встают дыбом, словно сзади ко мне тянется длинная костлявая рука…

В доме темно. На коврике перед дверью лежит еще один конверт. Вечерний свет скрадывает мое имя, видны лишь первые три буквы. Разрываю бумагу, достаю открытку с плюшевым мишкой на больничной кровати, во рту – термометр, рядом с тревогой замер другой мишка. «Скорее поправляйся!» И надпись внутри: «ТЫ ТОЖЕ УМРЕШЬ».

Поспешно встаю, несу обувную коробку к дому. Сердце стучит в горле и в висках. Дойдя до плитки, замедляю шаг, оглядываюсь на прачечную и запертую на висячий замок дверь. В углу поля зрения снова мелькает красная вспышка, и я замираю. Оборачиваюсь к высокой стене, поросшей мхом и лишайником. Ничего. Но стоит закрыть глаза, и я вижу слова, выведенные кровью на голой каменной стене: ОН ЗНАЕТ

– Постой, не надо! – восклицаю я и порывисто касаюсь его плеча. – Это хороший знак, она наверняка от Эл. – Росс не отвечает, и я хмурюсь. – Открытку положили на крыльцо – значит, Эл где-то рядом. Значит, она… – Эл тоже получала такие, – хрипло бросает он. – Причем десятками! – А-а… – По спине у меня бежит холодок. – Пока не пропала.

На джутовом коврике лежит конверт. Большими черными буквами на нем написано: «Кэтрионе». Ни марки, ни штампа. Поднимать неохота, но что поделаешь… Кое-как разрываю бумагу и достаю открытку с соболезнованиями: ваза с узким горлышком, кремовые лилии, перевязанные лентой, вычурная золотая надпись: «Думаю о тебе». Возвращаюсь в дом, захлопываю дверь, запираю замок. Внутри открытки одно слово. ПРОЧЬ

Хотя бояться нечего, меня охватывает страх. Мне становится так же страшно, как в Лос-Анджелесе, когда на долю секунды я поверила, что Эл мертва. Точнее, не я, а часть меня, которая рада возвращению туда, где наша первая жизнь закончилась и не должна была продолжиться никогда. – Ах, Эл, – шепчу я, водя пальцами по холодному стеклу. – Что же ты наделала?

Так вот в чем дело! Он исчез, чтобы спасти дочь. Не знаю только, от чего или от кого. Все сводится к Бейли. Остальное – просто мои домыслы.

Оуэн не тот, кем я его считала, по крайней мере, не совсем тот. Есть в его прошлом кое-какие детали, которые мне не по душе, но отвернуться от них я уже не могу. Таковы условия сделки, которую мы заключаем, полюбив. В счастье и в горе. Эту сделку мы должны соблюдать, чтобы любовь не угасла. Мы не отворачиваемся от подробностей, которых не хотим замечать.

– Теперь не знаю, кому доверять, – шепчет девочка. – Мне! – восклицаю я. – Только мне!

– Вы знаете, что он посещал мои занятия двадцать шесть лет назад, но не знаете его имени? – удивляется профессор. – Мы знаем его нынешнее имя, только оно не настоящее, – поясняю я. – Это длинная история.

Я понимаю, что у мужа есть веские причины находиться подальше отсюда – он пытается защитить Бейли. Но я сижу тут без него и схожу с ума! Разве не то же самое случилось с моей матерью? Мы обе слишком доверяли своему мужчине, ставили его превыше всего остального и считали это любовью… Что хорошего в любви, если заканчивается все вот так?

Разворачиваю записку. Послание короткое, всего в одну строчку, и непонятное. «Защити ее!»

Ты половина моей собственной души.

Любовь приходит и уходит, как солнце встает и садится. — Осторожно выдохнув, пояснил Халид. — Например, один день кто-то боготворит зеленый цвет, только чтобы назавтра объявить новой страстью оттенок синего. — Значит, ты намереваешься пройти по жизни, ни к кому не испытывая теплых чувств? И ценя только вещи? — горько рассмеялась Шахразада, и эта горечь бередила рану в сердце.

Любовь — лишь слабая тень того, что я испытываю.

Я люблю тебя, тысячу раз люблю! И никогда не стану просить за это прощения.

Сотня жизней за одну отнятую. По одной жизни на каждый рассвет. Пропустишь хоть утро, и я заберу все твои мечты. Заберу твой город.

Ричард становился проблемой для сан-францисских тюремщиков — слишком много у него было посетительниц, некоторые из них ссорились и дрались друг с другом прямо в тюрьме. Телевизионщики узнали о поклонницах Ричарда и сняли обо всех его фанатках сюжет под соответствующим названием «Ромео из камеры смертников».

Страшная тишина в зале суда была осязаема: умы людей осознавали реальность деяний Ночного охотника. Некоторые из представителей прессы подсознательно потянулись к горлу. Одна из поклонниц Ричарда позже призналась, что она сексуально возбудилась при описании всего этого кровопролития.

Ричард сказал, что присутствовал на церемонии, которую вел Лавей. Все были обнажены, и Лавей совершил ритуал над обнаженным телом женщины. Во время церемонии Ричард почувствовал, как ледяная рука Сатаны коснулась его, и почувствовал его присутствие. Это потрясло его до глубины души. После этого он поспешно ушел с церемонии и позвонил матери в Эль-Пасо, умоляя ее помолиться за него.

Вернувшись с войны, двоюродный брат подробнее рассказал юному Ричарду о своих сексуальных победах во Вьетнаме. Эти истории как непристойные, извращенные живописные полотна висели его в голове. У Майка остались фотографии его побед, которые он показывал Ричарду, и они не только придавали объем, жизнь и достоверность его рассказам о доминировании и садизме, но и подпитывали фантазии.

Чем дольше Каррильо размышлял, тем меньше сомневался, что это — новый монстр, блуждающий по Лос-Анджелесу: хитрый, смертельно опасный индивид, страдающий атавистической извращенной сексуальностью, несущей его, как потерявший управление локомотив. Возможно, убийца — ветеран Вьетнама, потому что пальцевые наручники армия США надевала на пленных вьетконговцев.

Ведя машину и наблюдая за людьми, идущими по тротуарам и сидящими в машинах, пережидая красные сигналы светофоров, он думал о жестоком сексе и доминировании. Для совершения успешного убийства важно правильно выбрать время и место. Впоследствии он разоткровенничается: «Хорошему убийце нужно все тщательно спланировать. Когда придет время нанести удар, надо быть готовым ко всему».

Она не знает, почему одноклассники ее избегают. Не уродина, с чувством юмора, не дура… Может быть, просто потому, что чувствуют, как остро она нуждается в их обществе. Словно дети, тыкающие палками в слабое животное. В людях это есть, они находят удовольствие в жестокости.