— А каков этот Тор? — Представьте себе свой худший кошмар и умножьте на сто. — Но тогда разве все не очевидно? Разве нельзя понять, кто он такой, просто находясь с ним рядом? — Нет, нельзя, — ответила Пайн, качая головой. — Именно поэтому он и является кошмаром. Ты не понимаешь, что перед тобой чудовище, пока не становится слишком поздно.

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, как она умерла? — спросила Блюм. — Мне кажется, что моя мать еще жива, — ответила Пайн. — Но ты не знаешь, где она сейчас? — уточнила Блюм. — Верно. — А ты пыталась ее найти? — Много раз, — ответила Пайн. — И терпела неудачу. — Но ты же агент ФБР. — Удивилась Блюм. — Как такое может быть? — Хороший вопрос, Кэрол. — Пайн покачала головой. — Хороший вопрос.

Теперь с каждым шагом Пайн все больше приближалась к той ужасной ночи 1989 года. Лестничная площадка перед дверью спальни приняла ее разум и душу и чуть ли не тело, возвращая их в то время. Она мгновение смотрела на закрытую дверь, словно та действительно могла оказаться порталом в другую вселенную, где она найдет ответы на все вопросы. «Только не ставить планку слишком низко».

- Ты меня слышишь, сука из ФБР? Пайн прекрасно понимала, что ей не следует поддаваться на провокацию. Но она уже приняла решение. Посмотрела на небо, где сияла желто-красная луна. Первая полная луна после осеннего равноденствия, которую также называют кровавой или луной охотника. «Или, точнее, луной хищника, и сейчас хищником стала я». Пайн убрала пистолет в кобуру и шагнула вперед.

Вздрогнула земля. Вся территория учебного центра покрылась черными грибами разрывов бомб, поднялось облако гари, пыли. В таком грохоте человеческих голосов внизу слышно не было.

Сосновский взял гауптмана в захват. Ремезов поставил укол. Около минуты с летчиком происходили непонятные вещи. Он то дергался, то столбенел, то моргал глазами, то закатывал их … наконец успокоился. Покорно сел на диван.

Генеральный комиссар госбезопасности Берия терпеть не мог информацию, которую предстояло еще анализировать, детально прорабатывать, принимать решения без какой-либо гарантии, что реализация удастся. А здесь, все расписано до мелочей. Берия будет доволен.

Его никто не услышал. Неожиданно за бортом потемнело и самолет затрясло, как в лихорадке, сбоку ударила молния. Попал-таки «Хенкель» в грозовое облако, хотя перед этим начал набирать высоту.

Крики оборвались неожиданной канонадой и фонтами разрывов гаубичных снарядов за передовой линией обороны первого стрелкового батальона. Были слышны обрывки команд, крики боли, тонущие в общем грохоте.

Глаузер, улыбнувшись, быстро извлек из-за пояса нож и резанул по шее красноармейца. У бойца раскрылись от удивления глаза, он еще смог опустить голову, посмотреть, как гимнастерку заливает кровь, и рухнул на землю, забившись в судорогах.

- Ты с ума сошел! Мы ведь говорим о Фьельбаке, а не о Чикаго двадцатых годов! Ты уверен, что не перегрелся на солнце там, на мостках? Поскольку это, черт возьми, звучит так, будто ты получил солнечный удар. Взять хотя бы тот факт, что мертвым его обнаружил сын. Как можно заставить шестилетнего мальчика рассказать такое, если это неправда?

Когда приближался незнакомец, она жадно впитывала аромат тепла. Это стоило того: пережить зло, чтобы на мгновение вдохнуть запах жизни, продолжавшейся там, наверху, своим чередом. Вместе с тем, он пробуждал глухое чувство тоски. Она стала уже не той, какой была когда-то, и тосковала по человеку, которым больше никогда не станет.

- Стыдись, Габриэль Хульт! Стыдись того, что указал на брата, на собственную кровь и плоть. На человека, оказавшегося, при полном отсутствии доказательств, виновным в глазах людей. Его добило бесконечное перешептывание и показывание пальцами у него за спиной. Впрочем, ты, возможно, знал, что так и произойдет. Знал, что он слаб. Уязвим.

- Сейчас посмотрим … Вы потом получите это по факсу … Хм. – Педерсен стал просматривать текст, и у Мартина вспотела рука, судорожно сжимавшая трубку. - Да, вот. Четырнадцать переломов в разных местах скелета. Различной степени заживления. - Ты хочешь сказать… - Я хочу сказать, что кто-то ломал ей руки, ноги и пальцы рук и ног на протяжении приблизительно недели.

Она с величайшей осторожностью открыла глаза. Причиной тому была дикая головная боль, от которой ныли даже корни волос. Как ни странно, никакой разницы по сравнению с тем, когда глаза были закрыты, не обнаружилось. Ее по-прежнему окружала кромешная тьма. На мгновение пришла паническая мысль, что она ослепла.

В семнадцать лет не иметь возможности распоряжаться собственной жизнью – это полный отстой. Как только она достигнет совершеннолетия, сейчас же вырвется из этой проклятой дыры. И примет предложение фотографа, который подошел к ней, когда она прогуливалась по Гётеборгу. Став моделью в Париже и зарабатывая кучу денег, она объяснит им, куда они могут засунуть свое проклятое образование.

Десерт – пирог с розами и лесными ягодами – Crostata di rose e frutti di bosco Ингредиенты: 400 г муки, 100 г меда, 50 г сахара, 4 яйца, 1 пакетик разрыхлителя, 2 садовых розы, для выращивания которых не использовались химикаты (лепестки нарезать соломкой), 1 щепотка цветов вереска, 2 стакана молока, 50 г сливочного масла, 2 персика, 10 вишен, 10 ягод лесной клубники, два ломтика небольшой сладкой

Возникла ситуация, при которой Лоренцо де Медичи стал мешать многим. Группой заинтересованных лиц было принято решение об убийстве обоих братьев. Это еще раз говорит о том, что Джулиано был далеко не тем плейбоем, каким его обычно описывают, иначе он не представлял бы угрозы для заговорщиков, встав во главе семьи. Возникла ситуация, при которой Лоренцо де Медичи стал мешать многим. Группой заин

Лоренцо и Лукреция познакомились, когда ему было 18, ей 16 лет, и между ними сразу же вспыхнула искра. Но Лоренцо уже знал о будущей свадьбе с Клариче, а Лукреция была два года как помолвлена, брак между ними был невозможен.

Джулиано обожал сладости, а больше всего риччарелли, приготовленные из миндальной муки, сахара и яичного белка, пожалуй, самые известные до сих пор рождественские сладости Тосканы. Рожденные в XIV веке, согласно легенде, они были завезены в Тоскану сиенцем Риччардетто Делла Герардеска (отсюда и их название), вернувшимся из крестовых походов.

Реальный Лоренцо не имел ничего общего со своим сериальным образом. Среднего роста, мускулистый, с некрасивым лицом, кончик длинного носа свернут набок. Плоская переносица придавала его голосу своеобразное звучание: одним он казался писклявым, другим механическим. Нижняя челюсть сильно выдавалась вперед. Историки утверждают, что у него было слабое зрение, он не чувствовал вкуса и запаха...

Джованни ди Биччи, чьего первенца, нареченного Козимо, крестили сегодня в соборе, обладал не только многочисленными талантами, но и прекрасным чутьем. Он весьма преуспел, работая в банке своего родственника Вьери де Медичи, научившись всему необходимому в римском филиале банка, который и возглавил, сменив стареющего дядю.

«Не теряй надежду, но ничего не жди. И тогда вместо разочарований ты познаешь чудеса».

«В конце концов, оптимист живет столько же, сколько пессимист. Только удовольствия получает гораздо больше».

«Иногда ты выигрываешь, а иногда – учишься».

Машина остановилась, врезавшись бампером в толстое основание дерева. Задние колеса автомо¬биля увязли в грязной слипшейся листве, левая дверка была распах¬нута.

Хорьх ревел мощным мотором и мчался сквозь жуткий грохот, лавируя между препятствиями. До узкого переулка, где наверняка не было русских, оставалось не более сотни метров.

В переулке ‒ метрах в пятидесяти от дома Кутеповых ‒ оста¬лась огромная лужа после вчерашнего дождя. На ее краю Александр обнаружил свежие следы покрышек легкового автомобиля. Есть предположение, что преступники ночью приехали на нем.

Отравленная собака с пеной у раскрытой пасти действительно лежала подле калитки. Здесь же во дворе, но между домом и сараем распласталось тело Дарьи в исподнем. Будто куда бежала, да не по¬спела.

Часы. В тридцатые и сороковые годы они стоили целое со¬стояние. За них убивали. Особенно ценились трофей¬ные немецкие, швейцарские или наши ‒ «Победа».

Лишь через секунду капитан окончательно проснулся и понял, что на поляне и вокруг нее идет бой: гремят выстрелы, свистят пули, Павлов хриплым голосом отдает команды, доносятся крики раненых.

Я с удвоенной силой продолжил врубаться в стену – на пол сыпались куски штукатурки, щепки и покореженные гвозди, пока большой лист гипрока почти целиком не выпал вперед, открывая небольшой закуток за собой. И внутри этого пространства, словно высеченного в древесине и штукатурке по какому-то шаблону, точно в размер, проглядывал…

Я распахнул дверь и шагнул в коридор. Собрался было повернуться и закрыть ее, как вдруг чьи-то лапищи, здоровенные, как бейсбольные ловушки, с силой обхватили меня за плечи. – Ничо не забыл, Паркер? – громыхнул из-за плеча знакомый глубокий бас. Я застыл, мозг лихорадочно работал. Санитар хохотнул мне прямо в ухо. – Для такого смышленого парнишки ты явно затеял полнейшую дурь.

Д-р А: Привет, Джо, можешь обращаться ко мне «Доктор А.». Твои родители говорят, что у тебя проблемы со сном. Джо: Мне тварь в стенах спать не дает. А: Ясно. Сочувствую. А можешь сказать, что это за тварь в стенах? Д: Она большущая. А: Большущая? Насколько? Д: Просто большущая. И страшная.

Сунув руку в ящик стола, доктор Г. вытащила две аудиокассеты и сунула мне в руки вместе с папкой, содержащей полную историю болезни. – Да, и вот еще что, Паркер… Постарайся первым же делом не покончить с собой…

– Следующий лечащий врач Джо – женщина – продержалась всего шесть месяцев, а потом погрузилась в глубокую кататонию, и ее пришлось прямо здесь и госпитализировать. Я бы сказала, что ты запросто вывел бы ее из этого состояния, если б она как-то не ухитрилась найти что-то острое и перерезать себе горло буквально за месяц до того, как ты успел бы приступить к делу.

– Несси умерла. – Его голос прозвучал глухо, словно он находился в миллионе миль от меня. – Говорят, что вчера после вечернего обхода спрыгнула с крыши. Никто не знает, почему, но кто-то из пациентов сказал, что она сделала это, как только закончила… Ну, сами знаете – с ним.

Чисто теоретически нельзя исключать, что это какой-нибудь пресловутый параллельный мир. Я о них кое-что читал. Наука, как я понял, их существование допускает, но опять-таки чисто теоретически. В общем, не вижу смысла гадать. Быльем поросло. Дорога, где проезжали повозки и всадники, лес, равнина, домик вдали, который мы не могли тогда рассмотреть... Никаких привязок, никакой полезной информации.

В соседнем городке суетились вовсю, готовились к отражению возможной атаки – выкатили орудия на огневую позицию, бойцы лихорадочно окапывались: повоевавший солдат сам знает, что, получив приказ окапываться, нужно пахать, как дюжина бешеных кротов, – целее будешь...

– Витек, – сказал я. – А что, если ваши хлопцы тогда, в сорок пятом, все же натыкались на Факира? Живущего в одиночку на каком-нибудь дальнем хуторе? Но он, паскуда, им попросту отвел глаза, они увидели седого старичка или кого-то, совершенно на Факира непохожего? Гипноз, оба знаем, вещь вполне реальная и наукой признанная... А?

Рука как-то сама собой потянулась к кобуре, захотелось на него кинуться. Но ничего не вышло, я словно оцепенел, не в силах и шевельнуться. Они так и стояли, я так и сидел, мы смотрели друг на друга, продолжалось это, я прикидывал потом, недолго, с минутку или самую чуточку дольше.

Уже с нашей подачи радист скормил немцам конфетку – отправил две радиограммы с кое-какими «собранными разведданными». Ну конечно, искусная смесь «дезы» с обрывочками правдивой информации. В таких случаях никогда нельзя кормить противника чистой дезой. Не такие мы были идеалисты и лапти, чтобы верить, будто удалось вычистить в том районе всю немецкую агентуру.

Ничего, если я начну с самого начала, и разговор будет долгий – как мы вообще туда попали, зачем? Все мы люди, порой тянет по-стариковски поболтать, как в песне поется, об огнях-пожарищах, о друзьях-товарищах, но вот далеко не всегда и можно. СМЕРШ как-никак.

У каждого в жизни есть человек, который верит в него больше, чем нужно.

Я хочу, чтобы ты посвятила мне ближайший год. Я постараюсь сделать все, чтобы ты меня полюбила, а если через год на твой день рождения ничего не изменится, я тебя отпущу. Это не предложение, а факты. Я не даю тебе выбор.

Я ничего не сделаю без твоего согласия и желания. Даже если мне покажется, что они есть, я подожду, пока ты сама все скажешь.

Соскользнув с пилотского кресла, он ринулся по узкому коридору обратно в центральный отсек. Отодвинув кого-то из товарищей, трясущимися руками поднял крышку одного ящика, второго… Пусто! Ни одного аккумулятора.

Михаил не знал, какая именно должна быть скорость для отрыва от бетонки ‒ в данный момент он надеялся на интуицию и опыт. А по¬тому начал толкать штур¬вал от себя в надежде приподнять хвостовое оперение над бетонкой. Только в таком положении самолет продол¬жит разгоняться и, в конце концов, наберет нужную для взлета скорость

Сейчас главным было другое: запустить моторы, и пока на аэродроме никого нет ‒ вырулить на бетонную полосу для взлета. И то, и другое представлялось чертовски сложным.

«Главное ‒ оторвать машину от земли и взять курс на юго-восток, к нашим, ‒ рассуждал Девятаев, вместе с Соколовым передвигаясь корот¬кими перебежками к Хейнкелю. ‒ Остальное решим по ходу дела…»