Когда тысячи убивают одного, то, значит, победил этот один.

Всякий да содержит в уме своем, что ежели обыватель временно прегрешает, то оный же еще того более полезных деяний соделывать может.

Обыкновенно он ничего порядком не разъяснял, а делал известными свои желания посредством прокламаций, которые секретно, по ночам, наклеивались на угловых домах всех улиц. Прокламации писались в духе нынешних объявлений от магазина Кача, причем крупными буквами печатались слова совершенно несущественные, а все существенное изображалось самым мелким шрифтом.

...отражением некоторой не известной нам перемены обстоятельств: в такой перемене весь секрет зигзагов поведения женщин, которые нас не любят.

Как только ревность обнаружена, она рассматривается вызвавшей ее женщиной, как недоверие, которое дает право обманывать.

Тут дело шло совсем не об том, чтобы подбирать себе общество по душе, а об том, чтобы примоститься к какому бы то ни было обществу, лишь бы не изнывать в одиночестве.

Зрячие! Выколем себе глаза, ибо стыдно. Ибо стыдно зрячим смотреть на слепых от рождения. Если нашими фонариками не можем осветить всю тьму, так погасим же огни и все полезем в тьму. Если нет рая для всех, то и для меня его не надо, – это уже не рай, девицы, а просто-напросто свинство.

Это мы, женщины, можем плакать, а вам нельзя. Если и вы заплачете, кто же тогда ответит Богу?

На пороге старости — так он теперь думал о себе изо дня в день. Вообразить себя уже переступившим этот порог значило бы признать реальность смерти, а на это он все ещё не был способен.

Фанни ничего не принесла в этот мир, что верно, то верно. Зато, когда она появилась, её многое там ждало.

В дополнение к его апартаментам на Олимпе, где он любил проводить время со своей подружкой Афродитой, у Ареса была собственная крепость в горах Фракии. То была первая и совершенная в своем роде чисто мужская база.
Замок там был сделан целиком из железа — черные металлические стены, металлические ворота, мрачные башни и башенки, усеянные шипами, а в центре цитадель с зарешеченными окнами. Солнечные лучи редко проникали внутрь, наверное, им было слишком страшно.
Залы и комнаты там были завалены боевыми трофеями — какие-то Арес добыл сам, другие были поднесены ему смертными воинами. У него скопилось около десяти миллионов мечей и щитов, достаточно, чтобы вооружить все население Индии, высились горы сломанных колесниц и осадных орудий, старых знамен, копий и колчанов из-под стрел. Задумаете делать передачу о помешанном на войне Плюшкине, готовящемся к Армагеддону, вашей съемочной группе определенно стоит отправиться в крепость Ареса.

— Плохо подготовлен для Терезина, — говорит она. — Слишком уж привык к тому, что существуют законы и что они действуют.

Нагота этих слов так поразила Гарольда, словно на нем самом не оказалось одежды.

— Но если не станет людей, — подала голос Гестия от очага, — кто будет тебе поклоняться, мой господин? Кто будет строить храмы и сжигать подношения?
— Придумаем что-нибудь, — отмахнулся Зевс. — В конце концов, это ведь не первая раса людей. Мы всегда сможем создать новую.
Согласно старым преданиям, формально он был прав. Людей, живших во времена Кроноса, звали золотой расой. После они предположительно все вымерли, и на их место пришла серебряная раса. Тех, что жили в первое время правления олимпийцев, прозвали бронзовой расой. Но чем все они отличались от нас? Версий много, но главное отличие в том, что они вымерли, а мы — нет… пока.

Аид также способствовал распространению среди смертных на поверхности слуха, что им лучше всерьез отнестись к похоронным обрядам, иначе их не впустят в Царство Мертвых. Так что, когда ты умирал, твоя семья должна была сделать подношения богам, достойно похоронить тебя и поместить тебе под язык монету, чтобы ты смог расплатиться с Хароном. Не окажись у тебя монеты — и ты будешь обречен вечно блуждать в мире смертных в качестве призрака, а это бесперспективное и скучное занятие.
Как Аид пустил этот слух среди смертных? У него была целая армия чернокрылых мерзких созданий, называемых онейры или даймоны сна, они прилетали к смертным, пока те спали, и награждали их видениями или кошмарами.
Вам никогда не приходилось резко просыпаться от ощущения, что вы падаете? Это проделки онейров. Скорее всего, они подхватили вас, а затем сбросили с высоты, просто из природной вредности. В следующий раз смело бейте кулаком по полу и кричите:
— Аид, скажи своим тупым даймонам угомониться!

Последний штрих к портрету Геры — как у нее только это получалось? — ее способность удивительно быстро переходить от позиции чьего-либо врага к его же другу и vice versa. К примеру, их отношения с Посейдоном.
Поначалу они были друг с другом на ножах. Дело в том, что они оба положили глаз на один и тот же греческий город-царство Аргос. Понимаете, в то время статус покровителя того или иного города значил, ой, как много. По принципу, что если ты бог Нью-Йорка, то это почетно и круто. А вот если ты всего лишь бог какого-нибудь Скрантона в Пенсильвании… то не очень. (Простите, все жители Скрантона. Но вы поняли мою мысль.)

Жалость объекта к самому себе с такой силой проецируется вовне, что ею поневоле заражаешься.

Мы немного растерялись – так часто бывает, когда настает давным-давно предвкушаемый тобой миг.

- Тут, наверное, уйма змей.
- Как в раю.

Из угла робко улыбалась подслеповатая очкастая девушка с безвольным лицом – из тех доверчивых, начитанных созданий, какие назначены на поругание разным мерзавцам.

В браке должна быть поблажка, должна быть свобода и у людей, изо дня в день живущих под одной крышей.

От кого же и ждать неприятности, как не от своих.

Как можно, что вы говорите! Ведь не жена еще; как я смею что-нибудь сказать? Вот бог благословит, тогда другое дело; а теперь я могу только лаской, да угождением.

Суетный народ, вот он и бегает. Ему представляется-то, что он за делом бежит; торопится, бедный: людей не узнает, ему мерещится, что его манит некто; а придет на место-то, ан пусто, нет ничего, мечта одна. И пойдет в тоске. А другому мерещится, что будто он догоняет кого-то знакомого. Со стороны-то свежий человек сейчас видит, что никого нет; а тому-то все кажется от суеты, что он догоняет. Суета-то ведь она вроде туману бывает.

Бывало, лето и зима-то тянутся-тянутся, не дождешься, когда кончатся; а нынче и не увидишь, как пролетят. Дни-то, и часы все те же как будто остались; а время-то, за наши грехи, все короче и короче делается.

— Все мои ровесники — идиоты, — говорит она, оборачиваясь. — Ходячий кошмар, а не ровесники.

В ту ночь богиня поднесла младенца к печи. Она пела ему колыбельные Олимпа: «Спят усталые сатиры», «Баю-баюшки, циклопик» и прочие. Она напоила Демофонта молоком, смешанным с нектаром, напитком богов, и шептала над ним благословения.

— Владыка Зевс, — поклонился Аид.
— Аид! — вскричал Зевс. — Как дела, мужик? Сто лет тебя не видел!
Аиду не терпелось напомнить Зевсу, что эти «сто лет» случились исключительно из-за того, что тот сам сказал богу мертвых, что ему не рады на Олимпе, но решил об этом не упоминать.

Запомни. Раз и навсегда запомни. На тебя можно положиться. На тех, кто твоего не испытал, тоже можно, но на тебя – вдвойне. Потому что у тебя нет прошлого. И не надо. У тебя даже настоящего нет. Ты весь будущее.

Знаю, себя ты считаешь очень умным, а в них видишь подонков, недостойных даже твоего презрения. Однако самое немудрое в жизни — столь откровенно демонстрировать свои чувства,...

...ты, не разбираешься в хороших женщинах, а я — вот же она!

— Эти подробности — просто сено, но журналисты не преминут смешать его с навозом!

– Мама, – сказала я, с трудом сдерживая рыдания, – я нашла труп.
– Мужа ищи, дура, – ответила мама. – Тебе уже двадцать восемь,...

Когда случается трагедия, люди начинают проявлять лучшие свои качества. Почему? Наверное, они благодарны судьбе за то, что не они стали жертвой дурных обстоятельств. И потому спешат помочь пострадавшему, дабы не навлечь беды на себя.

— Вот так всегда: думаешь, что ты в кино и счастье будет длиться вечно. А потом вспоминаешь про личную гигиену, и становится ясно: ты ни разу не в кино.

Она знала, что первая любовь, что родится в ее жизни, станет окончательной и оттого в наименьшей мере случайной, а непоправимость и обреченность грозит лишь случайной любви.

...когда мужчинам плохо, женщины всегда одиноки.

Нужно отпустить сына в свободное плавание, позволить ему извлечь уроки из собственных ошибок.

Гея похлопала по софе.
— Сядь со мной, муж мой.
Уран улыбнулся и направился к ней.
Как только он сел, Кронос прошептал из-за ближайшего валуна:
— Сейчас!
И его четверо братьев выскочили из засады. Крий прикинулся кустом. Кей вырыл под себя яму в земле, а сверху прикрылся сучьями. Гиперион затаился под софой (то была большая софа), а Япет изобразил из себя дерево с двумя расставленными на манер веток руками. Уж не знаю как, но это сработало.

Когда собака умирает, душа ее бегает, играет и резвится до тех пор, пока не станет готовой к возрождению. Хорошо, что вспомнил…

— Я заставила их слишком сильно любить меня, — мягко произнесла Зоя, глядя на растаявший шарик мороженого. — Мне следовало быть плохой. Нужно было сделать так, чтобы они не захотели жить со мной.

Такое понимают лишь женщины и собаки, потому что мы вживаемся в боль, подключаемся непосредственно к источнику боли, и сама она, и жестокость ее становятся нам сразу ясными и понятными. Озарение приходит к нам, словно вспышка раскаленного металла. Мы способны в полной мере оценить эстетику боли, отчетливо сознаем в ней самое худшее и принимаем это.
Мужчины же, напротив, стараются боль отфильтровать, отразить и исказить, задержать ее проявление. Для них боль — всего лишь сиюминутное неудобство, которое отгоняется обезболивающим.

Жизнь так сложна, а человеческие поступки настолько необъяснимы и непредсказуемы, что обижаться на них бесполезно.

...любое знание и умение — благо.

– Я сознательно в определенной степени жертвую независимостью, если добровольно живу с кем-то. И от этого человека ожидаю того же.

Иногда мне кажется, окружающие просто не замечают, до такой степени он застенчив, и принимают его застенчивость за раскованность.

Какой же я была дурой… Невероятной! Непроходимой дурой! Я же до последнего верила, что Его действительно Леди Судьба привела!
И только оказавшись в клетке, осознала – Он лгал.

Я настолько привык закапывать правду, мою подлинную боль, что предпочитал надеяться, что она сама по себе рассосется:...

— Я не хочу, чтобы меня измеряли килограммами. Я не хочу нравиться на вес.