Вся эта ненависть сидит во мне. Я не могу с ней справиться.

Эгоизм — вот единственный грех.

— чтобы быть в этом мире нормальным, нужно окончательно свихнуться.

– У тебя брат – циклоп?
– Конечно, – ответил Перси. – А это значит, что и тебе он приходится…
– Прошу тебя. – Фрэнк закрыл уши ладонями. – Я не хочу этого слышать.

— Да если он и берет чужое, так ведь ты лишь по трусости казенного имущества не крадешь! А впрочем… откуда у тебя столько кнопок, все коммунальные постановления по сортирам развешиваешь?

Черный хлеб своей беспутной жизни барин Манюкин добывал враньем,...

– Эй… он что – прирученный? – спросил Фрэнк.
Конь сердито заржал.
– Не думаю, – высказал предположение Перси. – Он только что сказал: «Я затопчу тебя до смерти, глупый китайско-канадский сосунок».
– Ты понимаешь лошадиный язык? – спросила Хейзел.
– «Сосунок»? – возбужденно проговорил Фрэнк.
– Умение разговаривать с лошадьми – это посейдонская штучка, – пояснил Перси. – Вернее сказать, нептуновская.
– Тогда ты должен поладить с Арионом, – сказала Хейзел. – Он тоже сын Нептуна.
– Что ты сказала?

– Финей плохой, – продолжила стенать Элла. – И косилка. И сыр.
– Совершенно с тобой согласен, – кивнул Перси. – Мы больше не позволим ему обижать тебя. Но нам нужно придумать, как его провести. Вы, гарпии, должны его знать лучше, чем кто-либо другой. Может, ты знаешь какую-нибудь хитрость, чтобы его провести?
– Н-нет… Его не перехитришь. «Пятьдесят хитростей по дрессировке собак», автор София Коллинз, звонить по телефону шесть-три-шесть…
– Ясно, Элла, – проговорила Хейзел успокаивающим голосом, так, словно пыталась усмирить коня. – А слабости какие-нибудь у Финея есть?
– Слепой. Он слепой.
Фрэнк закатил глаза, но Хейзел терпеливо продолжала:
– Верно. А еще какие-нибудь?
– Игры, – сказала гарпия. – Азартные игры. Два к одному. Малые шансы. Делай ставку или пасуй.
– Ты хочешь сказать, что он игрок? – с воодушевлением спросил Перси.
– Финей видит б-большое. Пророчества. Судьбы. Божественное. Но не малое. Случайное. Это захватывает его. И он слепой.

После нескольких часов плавания глаза у Перси начали слипаться. Он боялся, что вы-ключится от усталости. И тут он получил передышку. Рядом с лодкой всплыл дельфин-касатка, и Перси завязал с ним мысленный диалог.
Вообще-то это был не разговор, но суть его сводилась к следующему:
«Не могла бы ты подбросить нас на север? – спросил Перси. – Как можно ближе к Портленду?»
«Я ем тюленей, – заявила в ответ касатка. – Вы – тюлени?»
«Нет, – ответил Перси. – Но у меня есть сумка, полная вяленого соевого мяса».
Касатка вздрогнула, лодку сильно качнуло.
«Обещай не кормить меня этой дрянью, и я подброшу вас на север».
«Договорились».

— Мне кажется, все происходит циклично.
— То есть?
— Ну, цикл начинается с секса. В двадцатых годах все тоже с ума сходили по сексу. Вероятно, все происходит по циклам. Вот смотри: двадцатые, тридцатые, сороковые, пятидесятые — секс, затишье, война, затишье. Шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые, девяностые — секс, затишье, война, затишье.

Ну вот, это поможет сбалансировать твою чакру. Что касается почты Ириды, то это древний вид связи. Ею пользовались греки. Римляне не переняли этот метод – они всегда полагались на свою систему дорог, на гигантских орлов и еще на всякие штуки. Но тем не менее…

– Спасибо, Хейзел, – сказал он. – А что именно означает то, что ты поручилась за ме-ня?
– Что я гарантирую твое хорошее поведение, – объяснила Хейзел. – Я буду обучать те-бя правилам, отвечать на твои вопросы, следить, чтобы ты не опозорил легион.
– А… если я сделаю что-нибудь не так?
– То меня убьют вместе с тобой. Проголодался? Пойдем есть.

Стоя на сцене, я чувствовал себя голым и беззащитным, большой, неподвижной, прекрасно освещенной живой мишенью; руки у меня потели, мысли путались, я едва справлялся с гитарой.
Втайне от остальной группы я начал надевать перед концертом бронежилет. Теперь я чувствовал себя поспокойнее, хотя и сгорал от стыда.

– А это, вероятно, храм Зевса… то есть Юпитера? Мы туда направляемся?
– Да, – нетерпеливо сказала Хейзел. – Там занимается пророчествами Октавиан. Храм Юпитера Оптима Максима.
Перси задумался, но латинские слова перевелись сами:
– Юпитера… лучшего и величайшего?
– Именно.
– А какой титул у Нептуна? – поинтересовался Перси. – Прохладнейший и ужаснейший?

– Имейте в виду, что Иисус существовал.
– Видите ли, профессор, – принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, – мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.
– А не надо никаких точек зрения! – ответил странный профессор, – просто он существовал, и больше ничего.

Это закон природы. Когда человек стареет, к нему перестают ходить в гости.

Иногда мне кажется, что люди могут помещать мысли мне в голову или, наоборот, забирать.

Нам не приходило в голову ее жалеть. Бывают судьбы и хуже.

– Волшебное место – Белое море, – наставительно говорил я ему, вернувшемуся и уже чуть менее пожилому, – чего здесь ни пожелаешь – сразу исполняется…

Она должна была чувствовать и, несомненно, чувствовала, хотя, пожалуй, не решилась бы сама себе в этом признаться, что ее маменька — пристрастная, неразумная родительница, копуша, неряха, не учит и не держит в узде своих детей, дом ее дурно поставлен и лишен какого бы то ни было уюта, и не нашлось у ней для старшей дочери ни расположения, ни разговора, ни любви, ни любопытства эту дочь узнать, ни желания приобрести ее дружбу, ни стремления к ее обществу, что могло бы приглушить горькие Фаннины чувства.

Язык ведь – штука страшно косная, консервативная, и всякий всегда тащит за собой целый воз архивов, и терпеть не может новшеств купно с обновлениями.

Наша страна стремится к величайшей справедливости, в конечном счете к тому, чтобы жизнь для людей стала сплошным расцветом. Вы понимаете, конечно, расцвет всех его физических и духовных сил, расцвет культуры, вот этой самой поэзии, техники.

...меня не так легко угробить, и я еще буду жить и бузотерить хотя бы назло арифметическим расчетам ученых эскулапов.

Давно уже прошло то время, когда я кулаками работал больше, чем головой.

...он мог бы прожить еще двадцать лет, если бы не уехал в этот мерзкий Париж, где они все время устраивают революции.

«– Астра…
Ага, я в курсе, как меня зовут. И мне пофиг!»

«Подумать только! Меня наняли на работу ради улыбки! Целыми днями ходить по замку и изображать радость за две тысячи долларов в месяц! Кому рассказать — не поверят или вообще к психиатру отправят.»

Начальство, как и все мы, озабочено конспирацией.

Любя совершенство, ты уничтожаешь несовершенное. Вымарывание за вымарыванием — ты уничтожил текст. Всё ведь несовершенно. Если любишь совершенство, не уставай совершенствоваться.

Дети! Вы любите их не как свою кровь, а как свою победу. Это победа надо мной, над моей молодостью, над моей красотой, над моим обаянием, над моим успехом...

— Знаешь, кто любит, тот пускается на хитрости,...

— Кровь для вас дешевле вина,...

...нам такое удовольствие доставляли первые наши грехи, так это потому, что у нас еще были угрызения совести, которые украшали их, придавали им остроту и смак, — а теперь…

Вечно борясь с самим собой, теряя надежды перед лицом нагрянувших бед и спасаясь от бед надеждами на будущее, человек во всех своих поступках проявляет свойственные ему непоследовательность и слабость.

Но ведь нельзя же было совсем молчать, ведь нельзя же было не говорить вовсе!

Гордые особенно хороши, когда… ну, когда уж не сомневаешься в своем над ними могуществе,...

Если человек уверен, что мог бы переплыть океан в бельевом тазике, но не готов прямо сейчас встать со стула и вымыть сковороду, в которой уже двое суток гниет куриный жир, значит у него что-то не то с реальной оценкой своих возможностей.

"Ты псих!" Предложение простое, по интонации восклицательное. Двусоставное, нераспространенное, составное именное сказуемое. Глагол ‹‹есть››  подразумевается, но отсутствует. Стилистически окрашено, но окрашено куце, вяленько так без изобретательности, без полета... - мгновенно отозвался Даня. - А вообще, то же самое, про психа говорила мне бабушка, когда я учил Вергилия по латыни, а нам звонила учительница и жаловалась, что я отказываюсь писать сочинение по "Муму››.

Конечная, ясная функция человека — работать, созидать, и не только себе одному на пользу, — это и есть человек.

Смолоду кажется, что тебя хватит на тысячу жизней, а на самом-то деле дай бог одну прожить.

Я: Ты хоть сама поняла что сказала?
ОНА: Я не обязана понимать что говорю! Я женщина! Каждая моя вторая мысль гениальна, но при этом я совершенно не осознаю ее смысла!

Человек может читать любые книги, говорить любые умные вещи - и поступить крайне глупо. Или нести полную ахинею - и оказаться способным на поступок Поэтому нас можно вообще не слушать. Пока слова не равны чувству, а чувство - истинному желанию, они бессильны.