— Обычно у нас год присматриваются к человеку, год решают, куда бы его пристроить, и год тратят на то, чтобы выгнать его из обкома. Приживаются здесь настоящие аппаратчики, а ты, конечно же, никакой не аппаратчик.

Я часто загорался какими-нибудь идеями, например — стать богатырем-красавцем, и изо дня в день поднимал двенадцатикилограммовые гантели. Но мускулатура не прирастала, и я охладевал к гантелям и богатырям. Или учился игре на гитаре, неделями рвал струны, пытаясь разучить хотя бы три аккорда, которые назывались почему-то «блатными»: под эти три аккорда у нас в городке пели что угодно. Но долго не выдерживал, и гитара отправлялась на шкаф.

То же самое было и с учебой.

На меня за всю мою жизнь ещё никто из братвы не обижался, а только наоборот, одни похвальные грамоты от корешей имел и благодарности в приказе по сообществу.

...иногда ему хотелось ощущать себя меньшим изгоем в их обществе, как будто узы матери и сына заключались лишь в отъединении от него.

Я смотрел во все глаза: никогда раньше не видел живого американца! Такие розовые, пухлые, дружелюбные, очень сведущие в своем деле и ужасно потливые.

Три волхва уставились друг на друга с напряженной опаской. «Господи, отврати от меня их взоры», – взмолился я про себя.
Все взоры разом обратились на меня.

Вопреки всем радужным надеждам вдруг понимаешь – тихий неугомонный голос нашептывал тебе убийственную правду: все ни к черту. Не хватает самой малости – искорки, способной зажечь твою историю настоящей жизнью, и точная историческая фактура или безупречные кулинарные рецепты – все псу под хвост. Повесть твоя бесчувственна, мертва, и тут уж ничего не попишешь. Такое открытие, скажу вам, совсем не радует. От такого и впрямь засосет под ложечкой – как от голода.

Ты, конечно, центурион, кто бы спорил, но нужно с пониманием относиться к людям, которые по ошибке принимают тебя за мальчишку.

В начале человеческой жизни ребенку дается чистая, светлая радость познания простых предметов – красного арбуза, одуванчика, вкуса мокрой, с трухлявинкой, щепки от дачной скамейки. Затем все эти радости забиваются многочисленными, пустыми и мелькающими впечатлениями, и детская радость исчезает, погребенная под сухой пылью ложных событий, которые кажутся важными, лишь пока происходят. Хорошо бы раскопать ее, но где тут раскопаешь, когда новая грязь все прибывает?
Потом, когда вырастаешь, тебе дается любовь, но и она сразу исчезает, едва начинаешь разменивать ее на «новые впечатления».

Ножи – не женская игрушка. Единственный острый предмет, которым девушка способна безопасно пользоваться, – иголка!

Даже преступников выслушивают, прежде чем судить!

поиск виноватых – самое популярное развлечение всех неудачников после угрюмого саможаления и отравления жизни близких

Во что человек верит, то он и есть, а сложнее рассуждать – только путаться!

не верь своему телу! Его чувствам, инстинктам, желаниям, лени, голоду, усталости. Тело – это ленивая, сонная, бестолковая, тормозящая и предательская дрянь! Все, что оно говорит и желает, – ложь. Возьми его за горло, или оно возьмет за горло тебя. И, взяв, не пожалеет.

Другой никогда не может узнать, до какой степени я страдаю, потому что он другой, а не я

У меня принцип такой. Никогда не знакомить своих друзей между собой. Особенно мальчиков и девочек. Это хуже, чем оказаться между вагонами во время сцепки. Куда ни дернешься – все равно придавит и кругом окажешься виноват

старенький фокус, известный всем студентам: не знаешь, что сказать, повторяй за преподавателем

Один страх хуже всякого наказания.

Так много возникает воспоминаний прошедшего, когда стараешься воскресить в воображении черты любимого существа, что сквозь эти воспоминания, как сквозь слёзы, смутно видишь их. Это слёзы воображения.

– Человеку творческому нужна независимость,...

...ей никак не удавалось осознать, что мальчик, уведенный цыганами, и есть этот самый дикарь, съедающий за обедом полпоросенка и испускающий ветры такой силы, что от них цветы вянут.

Если шныры не убили тебя сразу – считай, что ты прощен!

...у большинства студентов куча свободного времени, они бодры, энергичны, и ими, как правило, легко управлять. Но все же руководить обязательно должен опытный игрок, потому я здесь.

Таунхаусы стоят теснее, но люди в них живут как птицы в клетках, ссорятся из-за парковочных мест и клюют друг друга под прикрытием тюлевых занавесок.

Люди часто спрашивают, откуда я беру идеи. Я бы сказала, что гораздо более насущный вопрос — куда они потом деваются.

Каждое человеческое слово – ключ, открывающий другого человека.

...как только война 1812–1814 годов завершилась и надобность в кавалерист-девице отпала, к ней потерял интерес и император, и вслед за ним все светское общество. Так что ей осталось жить исключительно воспоминаниями о боевом прошлом, ходить в мужском платье и доживать свой век в одиночестве и бедности.

Если человеку хочется быть обиженным на весь мир, он обычно других не слушает…

Я часто задавал себе вопрос: а что же такое, собственно, есть «Я», и понимал, что это единственный лучик… даже не лучик – мотылек света, залетевший в темную и забитую всевозможной дрянью каморку моего сознания. Мотылек, который мог впорхнуть только извне, поскольку здесь внутри у него нет никакого логического обоснования. Он тут чужой. Но не улетать он должен, не сбегать, а навести порядок, что для мотылька безумный труд, поскольку ему приходится ворочать лапками неподъемные глыбы.

Бывают мгновения, когда знаешь заранее: всё у тебя получится.

Чувства кроликов неподдельны и непритворны. В них нет той отстраненности и отчуждения, какое может почувствовать добрейший человек, пробегая глазами газету.

Втайне Роберт верил, что если все пойдет совсем уж погано, что-нибудь обязательно случится - и не только спасет его от катастрофы, но и наладит жизнь вообще. Такая перекошенная разновидность веры укрепилась в нем за много лет сидения перед телевизором: любая проблема непременно разрешалась к последней рекламной паузе.

Все представления Говарда о приключении сводились к тому, чтобы вместо обычного белого хлеба с утренней яичницей попробовать ржаной.

Любая бумажка с печатью выглядит гораздо серьезнее. Даже этикетка от яблочного сока с печатью становится документом!

А есть "Синтаксис", слово какое-то вроде как непристойное, а что значит, не понять. Должно, матерное. Бенедикт пролистал: точно, матерные слова там. Отложил: интересно. На ночь почитать.

Верчусь как белка в кофемолке.

Ну его, думаю... Зачем мне муж, который все время ножики трогает? Как я спать ночью буду? Мне тоже тогда придется себе ружье завести и тоже все время
его трогать, трогать...

Всякий бездельник имеет коронную отговорку

В общем, запоминай, абитуриент! Большие уши бывают у гениев. Маленькие - у студентов, которые сдают сессии досрочно, и у джиннов, заточенных в нестерильную посуду. Вытянутые уши с заглубленной раковиной - у лаборантов технических специальностей и у вурдалаков первого года укушенности. Вот я и пытаюсь вспомнить, какие уши у Эссички, чтобы понять, что он за фрукт!

Когда кто-нибудь после шума и суеты оказывается в тишине, с ним начинают происходить странные вещи. Он внезапно осознает, что тишина вообще-то совсем не тишина. В ней живут мысли, чувства и вообще гораздо больше настоящего, чем в любой толкотне или разговорах.

В тот миг, когда человек покажется себе вполне хорошим, все нужно начинать сначала.

Сколько злости в человеке! Всю жизнь жила и всю жизнь злилась. Курва… На кой черт тогда и родиться такой?

Тяжело было произносить на сцене слова вроде: «сельхознаука», «незамедлительно», «в сущности говоря»… и т. п. Но еще труднее, просто невыносимо трудно и тошно говорить всякие «чаво», «куды», «евон», «ейный»… А режиссер требовал, чтобы говорили так, когда речь шла о «простых» людях.

Любовь вообще чувство, делению и ограничению не поддающееся и не признающее у себя на пути никаких заборов и преград. Все заборы она сожжет и любой лед растопит.

- Эй!
- Чего?
- А ничего! Вот чего. Расчевокался, чевокалка... Чего расчевокался-то?..
- А тебе чего?
- А ничего!
- Ну и молчи!
- Сам молчи, а то щас как дам!

Чем мне Тартар называть, потолком, что ли? Коли Лигулу неймется – пусть сам мою косу потаскает хоть денек. Жирок, глядишь, растрясет. А вообще: это сильно! Арей и пугает Лигулом! Рассказать кому – так, почитай, все старые рубаки потешаться будут.

Плюнешь в колодец – сам же из него выпьешь. Ударишь ты – ударят тебя. Украдешь – украдут у тебя. Солгал – тебе солгали. Наорешь на кого-то – на тебя наорут. По-свински поступишь с родителями, твои собственные дети поступят с тобой по-поросячьи. Исключений никогда не было и не будет.

"...Теперь, если бы вдруг комната наполнилась не квартальными, а первейшими друзьями его, то и тогда, кажется, не нашлось бы для них у него ни одного человеческого слова, до того вдруг опустело его сердце".

– Давно хотел спросить. Эссиорх – это имя или прозвище? – решился на вопрос Меф.
– Погоняло такое, – ласково пояснила Улита. – На самом деле он Гундаренко Тарас Богданович, уроженец города Таганрога.

Прасковья! Я напишу дяде! Невозможно же работать! Я внушаю по телефону крупному чиновнику, как выгодно сотрудничать с мраком, а ты устраиваешь ему инсульт! И с кем нам теперь сотрудничать?