У каждого человека есть свой особый порок, неизменная черта характера - так сказать, главное блюдо, чтобы его друзьям было что кромсать, чем они с большим удовольствием и занимаются.

Девицы всегда говорят: "Когда я выйду замуж", а джентльмены говорят: "Если я женюсь".

И если он обдирал коленку или ушибался головой, а я была поблизости, он не успокаивался, пока я не закрывала ранку волшебным поцелуем, после которого она должна была чудесным образом исцелиться.
Я понимаю, что все волшебные поцелуи мира, наверное, не смогли бы помочь ему сегодня. Но я бы сделала все, что только возможно, чтобы подарить ему этот поцелуй.

– Когда-то давно у меня стала чесаться нога. Я чесала ее ногтями сквозь одежду, и мне было приятно. До вечера я чесала ее все сильнее и сильнее, почти не останавливаясь. И мне становилось все приятнее и приятнее. А вечером посмотрела – а там большая рана, в которой ползают мелкие белые червячки.

– И эта рана – я! – самодовольно сказал Бейбарсов.

– Не угадал. Ты мелкий белый червяк!

Может, мне действительно стоит взглянуть на него или на другого бывшего алхимика как на вариант романтических отношений? Если в моей жизни появится кто-нибудь, кроме запретного вампира, это упростит дело.

Баррикады… по крайней мере, так они числились в инвентарной ведомости Стражи. Ха. Доски, размалеванные черными и желтыми полосами и поставленные на подпорки, — это не баррикада. Особенно для того, кто побывал на настоящей баррикаде, состоящей из разного барахла, мебели, бочек, страха и отчаянного сопротивления. Нет, эти черно-желтые штуки были всего лишь физическим воплощением идеи. Чертой, проведенной на песке. Они гласили: «Ни шагу дальше. Здесь начинается Закон. Шагни за черту и ты окажешься вне закона. Шагни за черту со своим здоровенным топором, огромным моргенштерном или тяжелой, чертовски тяжелой шипастой палицей и мы, немногочисленные счастливцы, вооруженные деревянными дубинками… мы… мы…
…в общем, лучше не переступай черту, ладно?»
Желто-черные границы Закона были установлены примерно в двенадцати футах друг от друга, и две шеренги стражников стояли спина к спине, глядя в толпу.

...любому известно: существо, представляющее собой помесь волка и человека, — это почти собака.

Здесь сказано, что в принципе вы возражаете против вампиров в Страже, но сегодня побеседуете с кандидатом.

— Нет, лично я помню тот кусок, где он вроде как намекал, что если достаточно долго идти в каком-либо направлении, то рано или поздно увидишь свой затылок,...

Самое важное, девочка моя, — это знать, что можно делать при помощи колдовства, а что нельзя. И попомни мои слова, оно никогда не предназначалось для того, чтобы им разжигали огонь. Можешь быть в этом уверена. Если бы Создатель хотел, чтобы мы для разжигания огня пользовались колдовством, он не дал бы нам.., э-э.., спичек.

Живым невдомек, насколько сложно выглядит мир с точки зрения покойника, потому что смерть, освобождая разум от смирительной рубашки, в которой его держат три измерения, отсекает его также и от Времени, которое есть не что иное, как еще одно измерение.

...Ринсвинд не беспокоил богов и надеялся, что боги также не станут беспокоить его. Жизнь и без того достаточно сложна.

...магия, некогда неуправляемая и не подчиняющаяся никаким законам, давным-давно, в затянутые туманом времена, была укрощена Великими и Древнейшими, которые обязали ее повиноваться Закону Сохранения Реальности. Этот закон требовал, чтобы усилие, необходимое для достижения цели, было одним и тем же независимо от используемых средств.

Давно подмечено, что люди, чувствительные к излучениям в ультраоктарине – восьмом цвете, пигменте Воображения, – могут видеть то, что не видят другие.

...если честно, – он вздохнул, – от заклинаний мало толку. Нужно три месяца, чтобы запомнить простейшее из них, а только ты его используешь, как оно – пшик! – и исчезло. Это самое дурацкое в магии. Ты двадцать лет тратишь на то, чтобы выучить заклинание и вызвать себе в спальню обнаженных девственниц, но к тому времени ты насквозь пропитываешься ртутными парами, а твои глаза перестают видеть, испорченные чтением старых гримуаров. Ты даже вспомнить не сможешь, зачем тебе эти девственницы понадобились.

К чему ему плести столь изысканную интригу, если можно поступить намного проще: взять одну надоедливую девчонку с ее малолетней сестрой за шиворот и выкинуть прочь. И в любом случае остается огромным вопросом, почему он так не хочет, чтобы я вступила в права наследства.

Глеб хотел побежать. Он не был трусом, однако драконы питаются и смельчаками.

– Почему? – прорычал Динар.
Я невозмутимо пожала плечами:
– Я люблю его… это раз. То, что ждет меня здесь, я уже знаю, а там… Орхаллон и приключения…
– Розовые сопли!
– И это тоже, и…

Я не дура… обычно. Я в совершенстве знаю гербологию, астрофизику, дипломатию, историю, ораторское искусство и весь остальной свод юридическо-политическо-экономических наук, который в совершенстве должна знать наследница столь прекрасного королевства, как наш Оитлон. И я была хорошей ученицей и достойно спорила с преподавателями, не раз высказывала мнение на заседаниях министров – лет с семнадцати именно мое слово неизменно оставалось последним. Тот факт, что приближенные к власти меня уважали, было как бальзам на израненную душу. Хотя свои горести по поводу внешности я обычно заедала пирожными, сидя по ночам на кухне с нашим поваром и жалуясь на судьбу. Главный на королевской кухне меня любил, даже не так – Кинтар меня просто обожал, всегда стремился порадовать, и вкусненькое меня обычно ожидало живописными горками на блюде, поэтому я и… Вот поэтому и худеть теперь надо!
Но вернемся к моей разумности. Как говорит мой любимый отец, я – умная дура!

Когда истерит беременная женщина – это еще терпимо, потому что можно представить, что это капризничает еще не рожденный карапуз, и поумиляться. Но когда истерит здоровенный парень, умиляться значительно сложнее. Особенно если этот парень – некромаг.

Исторически сложилось так, что истинный облик многих строений Тайного Города приходилось скрывать от взоров обыкновенных москвичей: к примеру, нижние этажи башен чудского Замка украшали барельефы, объяснение содержания которых потребовало бы шести-восьми часов напряжённых лекционных занятий и концептуального пересмотра истории Земли; статуи, что прятались в нишах фасада штаб-квартиры концов, легко потянули бы на дерзкое нарушение нравственности и, как следствие, на принудительные общественные работы часов на тысячу, плюс расходы на демонтаж; а некоторые архитектурные изыскания масанов показались бы дикими даже привыкшим к депрессивным строениям петербуржцам.

— Оказавшись в Тайном Городе, я испытал лёгкую… Нет, не лёгкую… Не буду врать: я испытал полноценную эйфорию. Мне стало казаться, что теперь все загадки остались в прошлом. Ведь у нас, точнее у вас, есть магия, с помощью которой можно всё. Или почти всё.

— Мы оба знаем, что я никогда не стану тебе ровней ни по крови, ни по способностям, — медленно произнёс я, искренне надеясь, что у любимой хватит выдержки не запустить мне в лицо «Шаровой молнией». — Я твоя прихоть, а за прихоть не может быть стыдно. И мне, если ты спросишь, не стыдно быть твоей прихотью. У нас настолько всё замечательно, что иногда мне кажется, будто я сплю, а потому прошу: не порти наши отношения, не становись моей мамочкой и всегда помни, что я не колдун. А даже если бы и был колдуном, то всё равно остался челом.
— Ты не прихоть.
Пауза после этой фразы получилась довольно долгой, но я честно прослушал тишину до самого конца. Хотел услышать, что она скажет. И ещё я понял, что сумел удивить любимую. Возможно, не впервые, но точно очень-очень сильно.
— Мне иногда кажется, что ты моя последняя любовь. И плевать на то, что ты чел.

— Возможно… — Саша задумчиво повертела в руке брелок, крупный розовый камень в объятиях чёрного металла, и продолжила: — А возможно, и нет. Возможно, Ваятелю и правда нужна статистика. Мы ведь тестеры, а не игроки.

Второй версией стала профессиональная деятельность подруги. Она тележурналист, могла кому-то перейти дорогу. По моему мнению, глупость чистой воды. Попросив у ее коллег записи последних репортажей, я смогла убедиться: в них не было ничего такого, за что кто-то мог до такой степени разобидеться, что лишил ее жизни.

– Я уже думал: придется купаться, – сказал он просто.

– А где твой пылесос?

– Чистит дно от водорослей. Хотя глубина тут километра три. Значит, скорее всего, еще где-то в пути, – предположил Ванька.

– Тебе его не жалко?

– В смерти в океане есть что-то романтическое. Лучше, чем на свалке. Лежишь на дне, на умопомрачительной глубине, а вокруг плавают донные рыбы с фонариками на отростках, – заметил Ванька.

...циничный, кровожадный, жестокий, но все-таки ангел.

Человеческое сердце — линия, тогда как мое — круг, и я бесконечно умею успевать в нужное место в нужный миг. Из этого следует, что я всегда застаю в людях лучшее и худшее. Вижу их безобразие и красоту и удивляюсь, как то и другое может совпадать. И все же у людей есть качество, которому я завидую. Людям, если уж на то пошло, хватает здравого смысла умереть.

Что такое стандартно развивающийся конфликт обычных людей или магов? Ты меня задела нечаянно сумкой, я обиделась и задела тебя специально. Ты сказала, что я даунша. Я намекнула, что от идиотки слышу. Немного подискутировали о папах, мамах и кровосмесительстве. Ты плюнула мне под ноги, я плюнула тебе на ботинок. Ты толкнула меня в грудь – я толкнула тебя. Ты ударила меня кулаком в нос – я тебя кулаком в глаз. Ты пустила искру, я пустила – две. Ты схватила пистолет с серебряными пулями, я – сглаздамат. Как видишь, дорогая моя, конфликт развивается по спирали, ступенька за ступенькой. Причем до последней ступени обычно не доходит. Чаще потолкались, наложили пару насморочных запуков – разошлись живые и здоровые. Усекла?

Люди как корабли в море. Их то подносит друг к другу, то относит. Даже когда корабль кажется неподвижным – он либо удаляется, либо приближается.

Не ненавидьте и отвергающих вас, позорящих вас, поносящих вас и на вас клевещущих. Не ненавидьте атеистов, злоучителей, материалистов, даже злых из них, не токмо добрых, ибо и из них много добрых, наипаче в наше время.

...иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы.

...он вступил в этот дом еще в таких младенческих летах, в каких никак нельзя ожидать в ребенке расчетливой хитрости, пронырства или искусства заискать и понравиться, уменья заставить себя полюбить. Так что дар возбуждать к себе особенную любовь он заключал в себе, так сказать, в самой природе, безыскусственно и непосредственно.

«Наша жизнь – такой же лист на ветру, никогда не знаешь, где окажешься в следующий момент, – сказал он себе, глядя, как яркий лист медленно планирует над серебристой гладью Москвы-реки. – Но мы обязательно встретимся и всегда будем вместе, надо верить в это, чтобы продолжать жить».