Задавленные желания могут выглядеть в старике такими же безобразными, как и в юноше.

Знает ли она, что он положил на нее глаз? Вероятно. Женщины чувствуют такие вещи, давление вожделеющих взглядов.

Вопрос не в том, как нам сохранить чистоту воображения, защититься от натиска действительности. Вопрос должен ставиться так: можно ли найти для того и другого способ сосуществования?

Красота женщины не может принадлежать только ей одной. Это часть дара, который она приносит в мир. Так что она обязана этим даром делиться.

По его личному мнению, которое, впрочем, он держит при себе, происхождение речи коренится в пении, а происхождение пения — в потребности заполнить звуками непомерно большую и несколько пустоватую человеческую душу.

Науке пока неизвестно сколько может ждать человек.

Бедность ни у кого не отнимает благородства, а только достояние. Много королей, много великих властителей были бедняками, и многие из тех, которые копают землю и пасут скот, были и пребывают богачами.

Да здравствует любовь и да погибнет война и все ее отродье!

Не думаю, чтобы существовало нечто, хотя бы трудное и опасное, чего не осмелился бы сделать человек, пламенно влюбленный.

Хотя глазам, что у тебя на лице, и казалось то, о чем ты говоришь, тебе никоим образом не следовало перед судом твоего разума допускать и принимать, что так и было.

Угрозы - это оружие того, кто сам находится под угрозой.

На мой взгляд, достойные дамы, есть люди, мнящие, что знают более других, а знают мало, почему позволяют себе противопоставлять свою мудрость не только людским советам, но и природе вещей; и от этого самомнения уже многое множество произошло бед, а никакого добра еще никогда не видали.

Людей, которые глубоко и серьёзно любят друг друга, мало занимает мнение посторонних. Они любят — и этого довольно!

Мужество человеческого сердца имеет предел.

И подумать, — уже совсем грустно добавила она, — чем только не одарила меня судьба: известностью, богатством, молодостью — словом, всем, кроме счастья!

– А я-то, чурбан, поверил! – облегченно вздохнул Черный. – Ты мне вот еще что скажи, – подсаживаясь к Хадамахе, он воровато оглянулся на Аякчан и зашептал ему прямо в ухо, щекоча дыханием: – В пауле мальчишки рассказывали, а я не знал, правда или вранье, и спросить боялся – засмеют, однако. Говорят… Если медведь на тебя кидается, а у тебя ни ножа, ни копья, можно ему руку в пасть засунуть и за язык схватить!
– Можно, – с каменным, как у самого Богдапки, лицом согласился Хадамаха. Поглядел в обрадованную физиономию черного шамана и так же невозмутимо добавил: – Руки – они вкусные. Говорят.

Хадамаха слабо усмехнулся. Вот уж кем он точно не интересуется, так это его скандальной Аякчан. Хотя если Хакмар отучится давать девчонке указания и просто подождет, пока она сама все сделает, у них, может, еще и сладится. Но все равно непонятно – черный кузнец и жрица! Шаманство!

- А Хадамаха – он все понимает!
Умгум. Валяется тут в темноте на каменном полу – и понимае-ет, ну просто со страшной силой!

Фразы вроде «я тебя люблю» обычно означают существование некоторой тайной неуверенности. Поэтому я никогда таких фраз не произношу.

...она словно застыла в вечной нерешительности: приглашая и запрещая, прощая и обвиняя… и всегда – в ожидании кого-то, кто наконец догадается, как надо.

Он делит все разговоры на две категории: когда ты просто разговариваешь и когда ты разговариваешь, чтобы слушать себя.

Когда ты вынужден находиться в замкнутом пространстве с людьми, совершенно тебе незнакомыми, риск очень велик: ты можешь оказаться заложником, вынужденным уплатить выкуп — от тебя могут потребовать некую толику информации о себе.

Весь страх - он от того, Шмяк, что пытаешься разгледеть будущее. А если знаешь, что грядет, боятся нечего.

Нет такой вещи -любви! Это сказочный мираж, как Рождество.

...по виду - отпетый бандит, но если вдуматься, все люди на свете по виду отпетые бандиты.

Сколь мало бы у человека не оставалось, он поймет, что всегда сможет обходиться еще меньшим.

Мне кажется, самое лучшее в Черной Революции это то, что они ПЫТАЮТСЯ; мы же, белые слюнтяи, уже забыли, как это делать.

Я знал, что искусство абстракционистов - тех, кто ни во что не верит и, соответственно, "ничего" не изображает, могло бы послужить величественным пьедесталом для Сальвадора Дали, одиноко стоящего в наш мерзкий век материалистической декоративной мазни и любительского экзистенциализма.

Будь моя воля, я бы приказал отколотить их палками! Только лишь за то, что они не такие, каким был я в их годы. Они глупы, добры и спортивны. В их возрасте я не расставался с томиком Ницше и уже будоражил умы окружающих, равно как и свой собственный.

Приятно щемит от желания превзойти самого себя. Это божественное ощущение некоторого недовольства — знак того, что в душе зреет нечто такое, что принесет мне огромное удовлетворение.

Филип кропотливо и педантично трудится над моей картиной. Мне останется только переделать все заново – и картина готова.

Самый простой способо отказаться от всяких уступок из-за золота - это обладать им.

Первое знакомство с Ницше глубоко потрясло меня. Прибегая к черно-белым тонам, он дерзко утверждал: "Бог умер!" Как?! Меня учили, что Бога нет, а теперь мне говорят, что Он умер.

И важна здесь не боль, не смерть, не насилие, не брезгливое отвращение к крови и трупу, — нет, ужаснее всего то, что вы отнимаете у человека его радость жизни. Великую радость жизни!

...жажда мести или просто желание выжить могут оказаться ловушкой… Да, – добавил он, поразмыслив. – Думаю, самое худшее – надежда.

– Не могу сказать, что мне везло, но время подумать было. Два с половиной года моим единственным пейзажем была колючая проволока да склон белой каменной горы. Это не было недоверием к местности или чем-то вроде. Просто голая гора, без единой травинки; зимой с нее дул ледяной ветер… Ветер, который раскачивал колючую проволоку, и она издавала такой звук, который навсегда засел у меня в голове, и мне никогда его не забыть… Голос ледяной застывшей земли,...

– Ландшафт – особенная тема, – продолжил Маркович. – Не знаю, случается ли с вами то, что происходит со мной. На войне выживаешь благодаря особенностям ландшафта.

– Интересно, сколько весит свет? – внезапно спросил Маркович.
Фольк немного поразмыслил и пожал плечами:
– Примерно столько же, сколько и тьма. Килограмма три на квадратный сантиметр.

Человечество никогда не знало столько о себе самом и окружающем мире, как сейчас. И все без толку.

Какой бы жгучей ни была боль, рано или поздно она стихает; быть может, это было единственное ваше утешение. Фотография мертвой женщины… И, в некотором роде, подлость, которая помогла вам выжить.

Светляки носились вокруг, блестящие и юркие. «Их личинки, – подумал он, – пожирают живых улиток». Объективная жестокость: светляки, косатки. Миллионы веков почти ничего не изменили.

– Понять – еще не значит одобрить, – проговорил он. – Объяснение – не обезболивание. Боль.

...Венера – с точки зрения звездной науки отображает предпочтения человека, его выбор, систему ценностей, а значит, любовь и сексуальное влечение.

Мужчина влюбляется, чувствует женщину своей, повинуясь инстинктам, внутренним порывам, о которых мало что знает сам. Эти особенные инстинкты нашептывают ему – именно ОНА соответствует твоим самым потаенным стремлениям… Кстати, это касается не только мужчин. Прекрасная половина человечества влюбляется так же инстинктивно и ничуть не более разумно.

– Люди вообще очень глупы, – говорила Танжер, – мечтают только о том, что им показывают по телику.

– Не знаю. Борхеса этого я никогда не читал. Но море действительно похоже на библиотеку.

Видите ли, в одиночестве есть своя прелесть, свое очарование. Его можно сравнить с прогулкой по старой, всеми забытой дороге, по которой уже давно никто не ходит…

Фехтование превратилось в праздное и легкомысленное занятие, — последнее он произнес с презрением. — Теперь его называют «спорт»… Словно речь идет о гимнастике!

Красота, Красота с большой буквы, заключается в следовании традиции, в неустанном возвращении к жестам и словам, которые повторялись уже множество раз, сохраняясь человеком на протяжении веков…

– Это ты, Хадамаха? – слабым голосом простонал Пыу. – А где эта… этот… это… из Нижнего мира которое вылезло…
– Обратно залезло, – не дрогнув ни единым мускулом, отозвался Хадамаха.
– А… а… а штаны твои где, Хадамаха? – охнул Пыу, вдруг обнаружив, что у парня, кроме оленя, ничего и нет!
– С собой уволокло, – так же обстоятельно ответствовал Хадамаха. – Духи нижнемирские – такие вороватые! Так и норовят прямо с задницы штаны стырить!