...любовь к человечеству выгорела и вычадилась из человеческих сердец. На смену ей идет новая, божественная вера, которая пребудет бессмертной до конца мира. Это любовь к себе, к своему прекрасному телу, к своему всесильному уму, к бесконечному богатству своих чувств. Нет, подумайте, подумайте, Ромашов: кто вам дороже и ближе себя? Никто.

— Да, настанет время, и оно уже у ворот. Время великих разочарований и страшной переоценки. Помните, я говорил вам как-то, что существует от века незримый и беспощадный гений человечества. Законы его точны и неумолимы. И чем мудрее становится человечество, тем более и глубже оно проникает в них. И вот я уверен, что по этим непреложным законам все в мире рано или поздно приходит в равновесие. Если рабство длилось века, то распадение его будет ужасно. Чем громаднее было насилие, тем кровавее будет расправа. И я глубоко, я твердо уверен, что настанет время, когда нас, патентованных красавцев, неотразимых соблазнителей, великолепных щеголей, станут стыдиться женщины и, наконец, перестанут слушаться солдаты.

Я не смею задуматься, — не говорю о том, чтобы рассуждать вслух, — о любви, о красоте, о моих отношениях к человечеству, о природе, о равенстве и счастии людей, о поэзии, о боге. Они смеются: ха-ха-ха, это все философия!.. Смешно, и дико, и непозволительно думать офицеру армейской пехоты о возвышенных материях. Это философия, черт возьми, следовательно — чепуха, праздная и нелепая болтовня.

В эпоху информационных сетей, спутников и глобализации облик мира и жизнь человека будет решать простой выбор кнопки.

Древние люди смотрели на один и тот же пейзаж всю жизнь или, по крайней мере, очень долго. Например, путешественники – дорога ведь была неблизкой. Невольно приходилось думать о самой дороге. А сейчас все изменилось. Скоростные шоссе, поезда… Даже по телевизору показывают несколько пейзажей за считанные секунды. Нет времени о чем-то задуматься.

Всему свое время. Все наступает в нужный час, в правильной последовательности.

– Не знаю, почему все так восхищаются рассветом, – неожиданно заметил Маркович. – Или закатом. Для того, кто пережил войну, рассвет – символ тревожного неба, неуверенности, ужаса перед тем, что может произойти… А закат – угроза надвигающихся теней, тьмы, ужаса.

Ты говоришь себе, что такое не может длиться долго. Но время проходит – и ничего не меняется. И вот однажды время останавливается. Ты перестаешь считать дни, и надежда исчезает… Тогда-то ты и превращаешься в настоящего пленника. Профессионального, если можно так выразиться. Терпеливого смирного пленника.

Его занимали не факты, не судьба человека, сидящего напротив, – все это он уже не раз фотографировал в течение своей жизни, – а сам человек.

Всему свое время. Все наступает в нужный час, в правильной последовательности.

– Слово «случайность» – порождение невежества… Не так ли?

«Всему свое время», – подумал он. Для этой женщины времени у него не было. Да и быть не могло. Он отвел взгляд, посмотрел куда-то в землю и ссутулился. «В самом деле», – подумал он с удивлением, теперь ему ничего не стоит оставить все как есть. Он прошел мимо женщины, – он отчетливо уловил ее замешательство,...

Человек мучает и убивает своих собратьев, потому что его природа такова. Ему это приносит удовольствие.
– Как говорится, человек человеку волк?
– Не обижайте волков, сеньор. Волки – благородные убийцы: они убивают, чтобы выжить.

...я владею теорией и необходимыми сведениями… Но чтобы реализовать это, мне необходимо кое-что еще. Море я знаю по книгам, кино, пляжам… По моей работе. Конечно, есть и книги; прочитав их, ты как бы переживаешь шторм в открытом море или стоишь рядом с Нельсоном в битве при Абу-Кире или Трафальгаре… Но мне нужен еще кто-то… Кто окажет мне практическую поддержку. Обеспечит, так сказать, связь с реальностью.

Когда я увидела эти надвигающиеся на нас огни, я просто окаменела от страха. Я не знала, что делать… А ты делал одно, потом другое, и видно было, что делаешь ты это чуть ли не машинально. Как будто катастрофа – это самая обычная вещь на свете. Ты не нервничал, даже голос у тебя не изменился.

Религиозная жизнь, со всеми сопутсвующими мучениями, насылается Богом на тех людей, у которых хватает нахальства обвинять его в том, что он создал такой гнусный мир.

Мне надоело, что у меня не хватает мужества стать просто никем.

— Я не разделяю ничьих взглядов. И принцип равенства, который так рьяно защищает наш общий приятель, меня весьма смущает.

— природа столь мудра, что запросто превращает святых в циников, чтобы позволить им выжить…

На самом деле в мире нет ничего, о чем стоило бы говорить долго.

Прихрамовые районы давно остались позади, они миновали мастерские и склады и теперь стояли перед наскоро собранным из бревен забором. Светильник над входом выхватывал из тьмы причудливо вырезанную табличку: «МХАТ».
– Местность тут раньше очень мшистая была – сплошные мхи, – пояснил Хадамаха, распахивая створку.

Поскольку он не питает уважения к тому, что преподает, он и не производит никакого впечатления на студентов.

Время простерлось перед ним, ожидая, что он потратит его по своему усмотрению.

Жить — тяжко, умереть — уменья не хватает.

И главное - не плачьте больше. Потому что, будь вы чисты, как ангел, или черны, как сам дьявол, наихудшее, что вы можете сделать, - это плакать перед кем бы то ни было.

..одна из отличительных черт гения заключается в том, чтобы не мыслить по шаблону толпы.

Для женщины с возвышенной душой представляют грозную опасность только угрызения совести.

Неограниченное господство общественного мнения связано с тем неудобством, что оно, предоставляя свободу, вмешивается в такие области, кои ею совершенно не касаются, например, в частную жизнь.

Она относилась к любовным страстям примерно так, как мы относимся к лотерее: явное надувательство, и только сумасшедший может верить, что ему посчастливится.

Мы не правы, подавляя самолюбие людей, которых приближаем к себе. Опираться можно только на то, что оказывает сопротивление.

Вот тебе вся моя политика: я люблю музыку, живопись. Хорошая книга для меня - целое событие.

Я набрала знакомый номер.
- Алло, Захар, это ты?
- Да.
- Что ты делаешь?
- А че?
- Просто. За что ты меня ненавидишь, Захар?
- Кто тебе так сказала?
- Ты меня ненавидишь?
- Нет.
- Любишь?
- Нет.
- А что?
- Ниче.
- Все вы меня ненавидите.
- С чего ты взяла?
- Вы меня ненавидите?
- Нет.
- Любите?
- Нет.
- А что?
- Ниче.

– Нет. Тебе совсем не интересно, – шептал он, склонившись к моему уху. Его голос завораживал и усыплял. – Ты ведь шла спать? – поинтересовался Влад, заметив утвердительный кивок, он наклонился ближе и осторожно поцеловал со словами: – А быть может, ты уже спишь? Спишь ведь? Такое просто не может происходить наяву, – он провел языком по моим губам, отпустил руки и, притянув, обнял за талию. Мне было так хорошо и спокойно, его губы сводили с ума и заставляли забыть обо всем на свете, я с радостью поверила в то, что все это сон. Ведь во сне нет места угрызениям совести.

Зависть порождает глупые обиды и нелепые ссоры на пустом месте.

– Сдается, ты тот самый десятник, которого я велел пороть за пьянство в карауле? – сдвинул брови он. – Госпожа настоятельница, в Храме что, принято пьяниц в сотники производить?
– Он произведен в сотники за самоотверженную битву с чудовищами Нижнего мира! – голос настоятельницы аж звенел. – Этот стражник, о котором вы отзываетесь с таким пренебрежением, отважно кинулся на авахи с копьем!
– Да как же на него не кинуться, на Хадамаху-то, – снова влез Пыу, – ежели от него одни беды? Да он пока по улицам бегал, полгорода растерзал!
– А трупы тогда где? – буркнул уставший слушать всю эту дурь Хадамаха.
– Госпожа настоятельница, а можно я его стукну, чтоб не наговаривался? – возмущенно попросил Пыу. – Понятно же, что трупов нет, потому что ты их всех пожрал, авахи подлый, даже косточек не оставил! Медведина такая что хошь схарчит!

– Давай его сюда скорее, бабушка Калтащ, а то меня там, кажется, бьют, – с болезненной гримасой выдавил черный шаман.

– Только не Алым огнем! – крикнул подбежавший Донгар. – Он его впитывает!
– Вижу, – зло процедил Хакмар, запрокидывая голову к возвышающемуся над ними чудовищу. – Похоже, у него и мозги… пропитались.

– Чего пялитесь на нее, недоумки, она же старая! – где-то под ухом у медведя раздался визг Аякчан.
– Что?! – хоть и человечьими словами, но совершенно по-тигриному взревела Амба. – Ах ты, наглая девчонка!

Ну кто б сомневался, что Советник Хакмару понравится!

Заслышав шорох за спиной, Содани крутанулся снова…Из шкафчика у стены, в котором и заяц бы не поместился, на него выпадал медведь!

«Был бы тут Донгар – обязательно спросил бы, что такое нелогично»

– А откуда ты знаешь, что свернул не туда? – насмешливо сощурилась настоятельница.
– Потому что если бы я свернул туда, там были бы одеяла! – прохрипел Хадамаха.
– Этот преступник еще и издевается!

– Помню-помню – она тебя когда-то убила, – покивал Хадамаха. – И я с каждым разом все лучше понимаю – за что.

Реальная функция - не развлекать, а освобождать от необходимости мыслить.

Если одно и то же кажется скучным обоим, вот тогда-то все и случается.

Если твоя жизнь есть в значительной степени уход от реальности, обратным действием должен быть уход из воображаемого.

Но ремесленник и настоящий художник тем и различаются, что один знает, на что способен, а другой — нет; вот почему одно занятие ничем не грозит, а другое чревато всяческими опасностями.

В шесть лет я хотел быть поваром, в семь лет я хотел быть Наполеоном. Мои амбиции всё время росли с тех пор. Сейчас я хочу быть Сальвадором Дали.

Каждый волен быть сам и давать возможность другим стать теми, чем им заблагорассудится, во всех своих проявлениях и отправлених, кишечных расстройствах и фосфернных галлюцинациях - хоть моралистом, хоть аскетом, хоть педерастом или копрофагом.