Он дал ей погибнуть - и трусость в этом случае весьма слабое оправдание.

В нем , как и в дразнивших его мальчишках , говорило извечное людское стремление к полному сходству, к стандарту.

Местность меняется, - сказал он отрывисто, - но она останется, когда нас уже не будет.

Семья эта представляла собой одну из психических и социальных аномалий, - в ее побуждениях и поступках мог бы разобраться только самый искусный психолог, да и то лишь при помощи химика и физиолога.

Вероятно, достигнуть видного положения и сохранить его в этом замечательном мире можно, только если будешь равнодушен к женщинам, освободишься от постыдной страсти к ним.

У Матильды было достаточно вкуса: ей не могло прийти в голову ввести в разговор остроту, придуманную заранее. Но у неё было также достаточно тщеславия, чтобы прийти в восторг от самой себя.

Слово дано человеку, чтобы скрывать свои мысли.

Ведь Франция,в сущности,- неверующая страна, и она любит воевать.

Эти прекрасные парижские правила хорошего тона ухитрились испортить все, даже самую любовь!

На ладони игрушечный город - дома как коробки от спичек -
Он живет по законам, что диктует букварь электричек.
Он живет, задыхаясь февральским тяжелым угаром.
От рожденья слепой, как котенок двухдневный, и старый...

Какая все-таки жизнь странная штука. Человек живет, что-то планирует, а все вдруг случается совершенно по-другому. Судьба не спрашивает, готов человек к такому повороту событий или нет.

Вадим Селин "Роман по ошибке"

Красота не всегда добра и благородна, а уродство не столь страшно, если под отталкивающей внешностью скрывается нежность, преданность и любовь.

– Так вот почему твой меч был теплым. И старая чурбанка Демаан на самом деле знала, о чем говорит. Вы и впрямь существуете – черный шаман, черный кузнец. Вы вернулись. – Голос Советника звучал странно – словно он нашел сокровище, одновременно и восхищающее, и пугающее его до смерти.
Умгум. И похоже, сейчас решает – то ли воспользоваться, то ли прикопать данное «сокровище» обратно. Желательно со всеми, кто рядом подвернется.

– Так не все ж с нами нехорошее делать, – поднимаясь с независимым видом, будто и не она падала носом в пол, отрезала Аякчан. – На мэнквов, например, посылать, пока героические богатырши в холодке отсиживаются, – язвительно добавила она. – Розовый цвет волос вам больше шел, наставница Алтын-Арыг. А сейчас вы на линялую кошку похожи, – с едким сочувствием сообщила она.
Хадамаха аж застонал сквозь зубы – сказать такое Амбе! Да это все равно что за хвост подергать! Хотя про розовый цвет волос – это интере-есно! Вот бы сородичам Мапа рассказать – про розовую тигру! Будет на ежедневной ярмарке отличная тема – обсудить с уважаемыми хвостатыми соседями. Поинтересоваться в деталях – как это их соплеменница дошла до жизни такой. У Хадамахи вырвался сдавленный смешок.

– А медведь в штанах на завязочках выглядит полным придурком – хоть для людей, хоть для медведей! – вполне по-медвежьи рявкнул Хадамаха. – И не надо мне тут говорить, что я и без того придурком выгляжу! – оскаливая внушительные желтоватые клыки, рыкнул он на открывшего было рот Хакмара. – Я вам не Донгар!

– Он все-таки сделал это, твой Ковец-Гри! – упирая руки в бока и гневно воздвигаясь над Хадамахой, провозгласила она. – Вставил историю любви жрицы и шамана, правда, не Черного! Это ты во всем виноват!
– Какое счастье, что нас теперь четверо! – с чувством сказал Хакмар. – Ровно на одного во всем виноватого больше!

– Советник, который не любит жриц, – наконец едва слышно пробормотал Хадамаха. Вот бы они с Хакмаром поладили!

Приказчики у него в лавке, кричит, указу сопротивляются, как жрицы, с голым задом, ходить не хотят. Так не пошлю ли я караул, чтоб с них, значит, штаны поснимать, а то ему перед Храмом отвечать неохота. Насилу его успокоили. Я тогда думал – подшутил над ним кто, а сейчас, с этими храмовыми указами, уж и не знаю, – тысяцкий развел руками.

Вот так вот и заводи отношения с одноклассниками, – думала девушка. – Пока все хорошо – все мило общаются, улыбаются, а как только расстаешься – начинается кошмар.

Оля смотрела на море, которое пугало и радовало одновременно. Что-то неведомое, чему трудно было подобрать определение, манило её. И очень хотелось жить. Очень. Но жить иначе - а не так, как раньше. Как именно - неизвестно. Пока неизвестно. Но как-то по-другому. По-другому, точно!

Это только в кино всё красиво, а в жизни… А в жизни – только муки любви.

Дашка сидела на своем подоконнике,разглядывала звезды и плакала.Потому что разбился хрустальный шарик любви,потому что новое увлечение - капоэйра,оказывается,захватило очень сильно,а вернуться в зал она не может.Девушка даже вспоминать Вадима не могла,она не знала,от чего ей больнее,от того,что у них так ничего и не получилось,или из-за того,что там,в подвале,она поверила в мечту.

– И ничего не подло – я коленку тоже обжег, – буркнул Хадамаха и вдруг с любопытством спросил, кивая на поврежденное место: – А там-то тебе Огонь зачем – чувал ты им разжигаешь, что ли?

– Я стараюсь, – сквозь зубы процедила девчонка… на кончиках ее пальцев замерцали слабенькие искры и погасли. – У меня Огня не осталось! Что ты стоишь, сделай что-нибудь! – требовательно накинулась она на Хакмара.
– Что? Я понятия не имею, что делать! – растерялся мальчишка.
– Да хоть покусай его, вон, как Хадамаха! – рявкнула девчонка. – Ты мужчина или нет?
– Разве мужчины кусаются? – еще растеряннее пробормотал Хакмар, глядя на медведя, увлеченно, но безрезультатно дерущего конечность Содани. – И вообще, что ты мне этого Хадамаху тычешь, он на тебя не смотрит даже!
Хадамаха аж замер на мгновение – он просто чувствовал, как изучающий взгляд девчонки прошелся по его кургузому хвосту. Вот ведьма вредная, тут такое делается, а ей лишь бы Хакмар ее ревновал!
– Надо из него Огонь вытянуть! – неожиданно выпалил Хакмар.
– Из Хадамахи? – опешила Аякчан.
– Да при чем тут опять Хадамаха! Из этого вот – Содани! – Хакмар рванул к ковыряющему стенку чудищу и с разбегу всадил меч ему в зад.

Грубо вырезанное на ручке лицо, отчаянно гримасничая, вопило:
– З-за шкирку ее, к-кошку, и н-носом натыкать, н-носом!
Упоминание о носе заставило медведя яростно взреветь и мстительно кинуться в атаку – он сейчас этой тигрице нос откусит, на всю жизнь без насморка оставит!

– Это все он… медведь… Хадамаха… – пялясь на женщин безумными глазами, забормотал он.
– Какой еще медведь? – нетерпеливо переспросила та, что походила на хрупкую девочку. Голос у нее оказался неожиданно старушечий – скрипучий и склочный.
– Черный… а может, бурый… Не помню, – пролепетал сотник. – А еще пауки и тигры… В городской страже служит…
– Пауки и тигры?
– Не… – он мотнул головой. – Только медведь…

– Ну… ты ведь даже не спросила, за каким Эрликом, когда его ранили, Донгар при всей толпе камлать начал, – с насмешкой в голосе откликнулся Хакмар.
– Ах вот как ты обо мне думаешь! – задохнулась от возмущения Аякчан. – Раз так – да, нравится! Он высокий! И сильный! В каменный мяч играет!
– Ты же терпеть не можешь каменный мяч! – обозлился Хакмар.
– Откуда ты знаешь, что я могу терпеть, а что – нет? – всхлипнула девчонка. – Ты на меня даже не смотришь, только издеваешься все время! А Хадамаха – он все понимает!
Умгум. Валяется тут в темноте на каменном полу – и понимае-ет, ну просто со страшной силой!

А тебя я что, за косы держу? Бери своего Хакмара и провались с ним хоть в Нижний мир! С папой Эрликом его познакомь! Если Хакмар, конечно, согласится, ты, девочка-пила!

– Договоришься с ними, как же. Черные все-таки – вдруг они Айгыр да Демаан в жертву нижним духам принесли? – пробормотал тысяцкий.
– Значит, сперва наградили бы!

– Как? – голос Советника стал сладким, как мед. – Значит, дети виноваты в исчезновении двух могущественнейших жриц Храма? Не много же стоит их могущество!

Для кино не существует ничего, кроме «сейчас»; оно не позволяет отворачиваться, чтобы заглянуть в прошлое или будущее; именно поэтому кино — самая безопасная из иллюзий.

Не это ли кроется за всеми нашими рассуждениями, в святая святых нашей политики? Во всех наших неудачах виноваты не столько люди, сколько климат; не столько члены сообщества, сколько сама среда, и особенно та, в которой обретались мы сами; именно сегодня и именно эту среду и следовало винить более всего.

Способность сделать шаг во тьму, став выше страха перед тьмою. Не сделать шага считалось величайшей глупостью и трусостью, даже если это был шаг в ничто и грозил падением, даже если, шагнув, ты вдруг обнаруживал, что следует сделать шаг назад.

Народ, вы что, умирать разучились? Или всех молодых людей загнали в телевизоры и в мире не осталось ничего, кроме седин да морщин? Вот в мое время, если встретил сорок лет и зим, пора думать о том, как двигаться дальше, молодым место уступать. Если тянешь до пятидесяти, плакальщики на тебя уже гаденько косятся при встрече, словно ты их разорить надумал.

Если вы посредственность, то не лезьте из кожи вон, силясь рисовать как можно хуже,- все равно будет видно, что вы посредственность.

Засыпаю я с мыслью о том, что моя жизнь реально начнется завтра или послезавтра, или послепослезавтра, во всяком случае скоро (ведь это неизбежно случится).

Никогда не надо делать человека, даже в мыслях, участником зла, а тем более грязи.

В каждом фильме присутствует тот, кто подводит сюжет к развязке.

Какой бы жгучей ни была боль, рано или поздно она стихает; быть может, это было единственное ваше утешение. Фотография мертвой женщины… И, в некотором роде, подлость, которая помогла вам выжить.

...в тот день, когда я вас встретил, вы стояли на коленях возле трупа женщины. По-моему, вы в тот миг воплощали собой настоящую боль.
– Не знаю, что я собой тогда воплощал. Меня некому было сфотографировать.

По здравом размышлении, для жертвы предательство имеет особый привкус. Человек бередит рану, наслаждается своей погибелью. Это – как ревность: страдают больше от последствий, чем от самого факта.

Будь ты хоть самым лучшим моряком на свете, море все равно может тебя погубить. И единственное тут утешение – делать все, что в твоих силах…

В его морском мире, откуда его не так давно выставили, все это было совершенно очевидно и не требовало пояснений. Пояснения необходимы только на берегу.

Никаких существенных перемен в возрасте от десяти до двадцати лет не происходит-и от десяти до восьмидесяти. кстати, тоже.

- Откуда столько солнца? - повторила она.
- А я, брат, всегда ношу солнце с собой.

Надоело мне это вечное "я, я, я". И свое "я", и чужое. Надоело мне, что все чего-то добиваются, что-то хотят сделать выдающееся, стать кем-то интересным. Противно - да, да, противно! И все равно, что там говорят.

Перед его глазами проплывала целая жизнь — безмятежная, бесстрастная и доступная его пониманию; в ней не было места сомнениям и неуверенности; она походила на устье широкой полноводной реки. Но вот незадача: стоило появиться фиалковым глазам — и хрупкий мир преобразился, явив свою истинную мятежную природу.