...есть вещи, в которые я верю. От которых пульс бьется чаще.
– Например, деньги?
– Не смейтесь. Деньги – ключ, открывающий людям потайные двери. Благодаря им я могу купить, скажем, вас. Они помогают мне получать то, что я больше всего ценю в этом мире, – книги.

Бывают вдовы безутешные, а бывают такие, которых с радостью вызовется утешить любой мужчина. Лиана Тайллефер, без всякого сомнения, относилась ко второй категории.

Населенные тенями глаза метались, стремясь зацепиться за неведомое место в пространстве.

Если исключить случайные обстоятельства – ложные связи и пересечения с интригой Клуба Дюма, – то Варо Борха был тем ключом, который помогал распутать необъяснимые узлы другой сюжетной линии – дьявольской. Очень смешно! Прямо умора! Только вот смеяться никак не хотелось.

- Пройдет сотня лет, - пробормотал он, прищурив глаз и рассматривая на просвет одну из страниц, - и почти все, что мы сегодня видим в книжных магазинах, исчезнет.

Внешний наш объем и объем скорбей наших не должны составлять непременной пропорции. Грузная, весомая особа столько же имеет права на глубину чувства, сколько имеет их обладательница субтильнейшей на свете талии.

Прежде столь дороги друг другу. И теперь для друг друга никто.

Когда боль наша минет, память о ней уже очарована воспоминаниями. Мы не меньше ведь любим места, где нам случилось страдать, разве только когда страдания были ничем не скрашены.

Кха-кха... Ты, милый мой, будто новорожденный... У большевиков своя программа, свои перспективы и чаяния. Большевики правы со своей точки зрения, а мы со своей. Партия большевиков, знаешь, как именуется? Нет? Ну, как же ты не знаешь? Российская социал-демократическая рабочая партия! Понял? Рабо-чая! Сейчас они заигрывают и с крестьянами и с казаками, но основное у них — рабочий класс. Ему они несут освобождение, крестьянству — новое, быть может, худшее порабощение.

Умеешь прямо сказать — умей и пить прямо!

— У бабы моей крышка на сундуке была обклеена старыми газетами — содрал и покурил. Новый завет был, такая святая книжка, — тоже искурил. Старый завет искурил. Мало этих заветов святые угодники написали... У бабы книжка была поминальная, все сродствие там, живое и мертвое, прописанное, — тоже искурил. Что же, зараз мне надо капустные листья курить али, скажем, лопухи вялить на бумагу? Нет, Михаил, как хочешь, а давай газетку. Я без курева не могу.

...в конце концов не бабье это дело — учить мужа.

...она смотрела на мужа влюбленными глазами и не видела ничего вокруг. Молодое счастье всегда незряче...

Что значит — нельзя победить народ? Часть его можно уничтожить, остальных привести в исполнение... Как я сказал?  Нет, не в исполнение, а в повиновение.

— Из нашей родины надо гниль вытравлять железом и огнем, а мы бессильны.

Воспоминания о ней были неистребимы и мучительны. Григорий зачем-то обошел все комнаты и торопливо вышел, почти выбежал на крыльцо. Боль в сердце становилась все горячее. На лбу у него выступила испарина. Он сошел с крыльца, испуганно прижимая к левой стороне груди ладонь, подумал: «Видно, укатали сивку крутые горки...»

В душе все тот же пацан, с которым мы полсотни лет назад на коньках гоняли и в войнушку играли на пустыре за школой. Славный парень и какой-то… Неиспорченный, что ли.

Точность - не обязательно искренность.

Нет, нет никакой истинной силы; есть лишь разные степени слабости...

Злые, завистливые, скупые, благоразумные люди опасаются смеха, потому что смех отпускает нервы, ту струну, которую эти люди отпускать не хотят.

Ему было двадцать два года, ей – на шесть лет больше, но, странное дело, это было скорее ее преимуществом. В ту эпоху юность за достоинство не считалась: это был всего лишь возраст, которому свойственны невежество и непоседливость, скучный возраст, который надо было как можно быстрее преодолеть.

Горбачев остается человеком, совершившим самое немыслимое, самое желанное, самое отчаянное освобождение. Он разбил оковы, сорвал тяжкое иго, под которым пребывали люди, удерживаемые страхом, целых семьдесят пять лет. Он освободил их решительно и очень быстро, не пролив при этом ни единой капли крови. И за это – низкий ему поклон! Браво! Ура! Спасибо, Горбачев…

Короче говоря, если человек сразу оказался на вершине, при том что никто даже не заметил, как он взбирался по ступеням служебной лестницы или перескакивал через них, – это случай исключительный.

... я свободна в выборе людей, „моих людей“.

Я знаю, я убеждена, что в детстве перенесла шок, какую-то травму, когда меня воспитывали, поэтому у меня вечное чувство вины, от которого я никак не могу избавиться. Вам это может показаться странным, но это так. Я с трудом научилась жить в ладу с самой собой, долго дрессировала себя, чтобы не терять равновесия; сейчас я меньше поддаюсь всплескам собственного настроения, и все же у меня бывают периоды глубокой депрессии, как и периоды великого счастья, независимо от моей воли и моего разума – как и у всех, наверное! Никогда не думала, что можно страстно любить жизнь, будучи пессимистом по жизни.

Тогда о чем мы поговорим? Да о чем хотите. Журналисты говорят, что я холодная и отчужденная, но я не считаю себя ни холодной, ни отчужденной, я такая, какая есть, просто терпеть не могу говорить о своей личной жизни. По-вашему, это причуда? Конечно же, нет. Все-таки мы живем в удивительное время, когда каждый вынужден стирать прилюдно свое белье, открывать свою постель или выставлять напоказ свои чувства. По-моему, это ужасно. Заметьте, что я целомудренна не в силу дисциплины, меня так воспитали. Говорят, что целомудрие помогает достичь тайны, а значит, и счастья. Счастливый ли я человек? Как можно знать такие вещи? Я бываю очень счастливой, бываю очень несчастной, а вот середина бывает очень редко.

Наконец, нужно сказать и о том, что ее прекрасное платье, сшитое из земли и пшеницы, местами вечно было испачкано кровью до такой степени, что ей самой становилось противно. К тому же ей надоело видеть в своих пустынях несчастных, которые умирали от голода, едва успев родиться, в то время как в плодородных краях жители, испорченные тщеславием и сытостью, использовали излишки своего добра, чтобы изобрести оружие для самоуничтожения и для уничтожения ее самой, в общем, навредить ей чуть больше, чем это удавалось им раньше с помощью смешных игрушек.

Да и карьера Авы Гарднер была необъяснимо парадоксальной: ни падений, ни славы, ни взлета до небес, ни подлинного признания среди коллег; красота подавляла в ней все остальное, она играла только свою красоту.

Сначала родители контролируют каждый ваш шаг, затем, когда вы уже готовы вырваться из-под их опеки, другие хватают вас за горло, запихивают в военную форму и отсылают на бойню.

Вся моя нелепая жизнь в этом районе состояла из борьбы с паутиной, черными пауками и своим отцом.

...я осознавал — все, что я сейчас вижу, не так просто и гладко, как кажется. За все приходится платить, и взлет может быть первым шагом к падению.

По всей вероятности, люди в эксплуатации выходят дешевле машин. И люди — они не ломаются, как машины.

Человеку не нужно любви. Ему нужен успех. В том или ином выражении. Это может быть и любовь, но вовсе не обязательно.

Каждый день я вижу двух-трех человек, пролетающих без оглядки на красный свет сфетофора, как будто его вообще не существует. Я не проповедник, но я могу вам сказать следующее: жизнь, которую ведут люди делает их сумасшедшими, и это безумство проявляется в мнере вождения.

- Если вы не можете быть джентельменом, то не будьте хотя бы свиньей.

Эти двое — Грегер как муж и Микаэль как любовник — делали ее сексуальную жизнь полной и гармоничной. Она не могла жить без них обоих и не собиралась делать между ними окончательный выбор.

— Я-то нарочно дурака валял и не ждал ничего такого. Не успел я опомниться, как пропустил уже два-три удара, и только тогда пришел в себя и начал парировать. Одним словом, мышечной силы у нее было ноль, и удар не удар, а точно тебя перышком мазнет. Но когда я начал парировать, она сменила тактику. Она действовала инстинктивно, и я пропустил еще несколько ударов. Тут уж я начал защищаться всерьез и обнаружил, что быстрота у нее прямо змеиная. Будь она покрупнее и посильнее, это был бы, если ты понимаешь, настоящий матч.

Трудно было не заметить машину, в которой сидел человек, полыхавший как факел.

В улыбке было еще больше скорби, чем в самом вздохе.

В чрезмерности греха таится исступленное счастье.

Ствол дерева — неизменен, листва — прихотлива.

Бежим — я заставлю тебя бежать — мы уедем куда-нибудь, мы отыщем на земле место, где солнце ярче, деревья зеленее и небо синее.

Ведь судье достаточно только делать вид, будто он слушает...

Верность граждан правителям, прерываемая, однако, изредка восстаниями, породила множество их привилегий.

Будь прокляты перекрёстки, дьявол создал их по образу и подобию своих вил!

Моды нанесли больше вреда, чем революции.

Роду человеческому принадлежат две книги, две летописи, два завещания - зодчество и книгопечатание, библия каменная и библия бумажная.

Когда творишь зло, твори его до конца.

Мать часто всего сильнее любит именно то дитя, которое заставило ее больше страдать.