Когда ты вынужден находиться в замкнутом пространстве с людьми, совершенно тебе незнакомыми, риск очень велик: ты можешь оказаться заложником, вынужденным уплатить выкуп — от тебя могут потребовать некую толику информации о себе.

Весь страх - он от того, Шмяк, что пытаешься разгледеть будущее. А если знаешь, что грядет, боятся нечего.

Я знал, что искусство абстракционистов - тех, кто ни во что не верит и, соответственно, "ничего" не изображает, могло бы послужить величественным пьедесталом для Сальвадора Дали, одиноко стоящего в наш мерзкий век материалистической декоративной мазни и любительского экзистенциализма.

Будь моя воля, я бы приказал отколотить их палками! Только лишь за то, что они не такие, каким был я в их годы. Они глупы, добры и спортивны. В их возрасте я не расставался с томиком Ницше и уже будоражил умы окружающих, равно как и свой собственный.

Приятно щемит от желания превзойти самого себя. Это божественное ощущение некоторого недовольства — знак того, что в душе зреет нечто такое, что принесет мне огромное удовлетворение.

Филип кропотливо и педантично трудится над моей картиной. Мне останется только переделать все заново – и картина готова.

Самый простой способо отказаться от всяких уступок из-за золота - это обладать им.

Первое знакомство с Ницше глубоко потрясло меня. Прибегая к черно-белым тонам, он дерзко утверждал: "Бог умер!" Как?! Меня учили, что Бога нет, а теперь мне говорят, что Он умер.

И важна здесь не боль, не смерть, не насилие, не брезгливое отвращение к крови и трупу, — нет, ужаснее всего то, что вы отнимаете у человека его радость жизни. Великую радость жизни!

...жажда мести или просто желание выжить могут оказаться ловушкой… Да, – добавил он, поразмыслив. – Думаю, самое худшее – надежда.

– Не могу сказать, что мне везло, но время подумать было. Два с половиной года моим единственным пейзажем была колючая проволока да склон белой каменной горы. Это не было недоверием к местности или чем-то вроде. Просто голая гора, без единой травинки; зимой с нее дул ледяной ветер… Ветер, который раскачивал колючую проволоку, и она издавала такой звук, который навсегда засел у меня в голове, и мне никогда его не забыть… Голос ледяной застывшей земли,...

– Ландшафт – особенная тема, – продолжил Маркович. – Не знаю, случается ли с вами то, что происходит со мной. На войне выживаешь благодаря особенностям ландшафта.

– Интересно, сколько весит свет? – внезапно спросил Маркович.
Фольк немного поразмыслил и пожал плечами:
– Примерно столько же, сколько и тьма. Килограмма три на квадратный сантиметр.

Человечество никогда не знало столько о себе самом и окружающем мире, как сейчас. И все без толку.

Какой бы жгучей ни была боль, рано или поздно она стихает; быть может, это было единственное ваше утешение. Фотография мертвой женщины… И, в некотором роде, подлость, которая помогла вам выжить.

Светляки носились вокруг, блестящие и юркие. «Их личинки, – подумал он, – пожирают живых улиток». Объективная жестокость: светляки, косатки. Миллионы веков почти ничего не изменили.

– Понять – еще не значит одобрить, – проговорил он. – Объяснение – не обезболивание. Боль.

...Венера – с точки зрения звездной науки отображает предпочтения человека, его выбор, систему ценностей, а значит, любовь и сексуальное влечение.

Мужчина влюбляется, чувствует женщину своей, повинуясь инстинктам, внутренним порывам, о которых мало что знает сам. Эти особенные инстинкты нашептывают ему – именно ОНА соответствует твоим самым потаенным стремлениям… Кстати, это касается не только мужчин. Прекрасная половина человечества влюбляется так же инстинктивно и ничуть не более разумно.

– Люди вообще очень глупы, – говорила Танжер, – мечтают только о том, что им показывают по телику.

– Не знаю. Борхеса этого я никогда не читал. Но море действительно похоже на библиотеку.

Видите ли, в одиночестве есть своя прелесть, свое очарование. Его можно сравнить с прогулкой по старой, всеми забытой дороге, по которой уже давно никто не ходит…

Фехтование превратилось в праздное и легкомысленное занятие, — последнее он произнес с презрением. — Теперь его называют «спорт»… Словно речь идет о гимнастике!

Красота, Красота с большой буквы, заключается в следовании традиции, в неустанном возвращении к жестам и словам, которые повторялись уже множество раз, сохраняясь человеком на протяжении веков…

– Это ты, Хадамаха? – слабым голосом простонал Пыу. – А где эта… этот… это… из Нижнего мира которое вылезло…
– Обратно залезло, – не дрогнув ни единым мускулом, отозвался Хадамаха.
– А… а… а штаны твои где, Хадамаха? – охнул Пыу, вдруг обнаружив, что у парня, кроме оленя, ничего и нет!
– С собой уволокло, – так же обстоятельно ответствовал Хадамаха. – Духи нижнемирские – такие вороватые! Так и норовят прямо с задницы штаны стырить!

о хитрых чукчах и коварных гекчах

– Ты его еще аракой облей, – безошибочно тыча пальцем в сваленные у стены бурдюки конфискованной хмельной араки, предложила голубоволосая. – Тогда все решат, что он просто пьян!
Хадамаха аж вздрогнул и уставился на нее. С чем, с чем, а с дисциплиной в храмовой страже нормально: стражника, который на службе напился и под столом валялся, ничего хорошего не ждало. И голубоволосой это наверняка известно!
– А я и не говорила никогда, что я хорошая девочка, – правильно истолковав его взгляд, невозмутимо сообщила Аякчан.
Хадамаха еще мгновение подумал… и ухватился за бурдюк. На губах его играла неопределенная улыбка. Он отлично сознавал, что поступает подло, но почему-то нисколько этого не стыдился. Наоборот, когда остро пахнущая белая жидкость хлюпнула Пыу на физиономию, почувствовал себя довольным, как никогда!

– Я о нем слышал, – тоже с оттенком почтительности в голосе сказал Хакмар. – Хотя я, конечно, в искусстве предпочитаю наш андеграунд…
– У вас в горах все андеграунд – вы в пещерах живете! – отрезала Аякчан. – А этот человек… он… Неповторимый! – восторженно выдохнула она.

...ничто не внушает ребенку такого отвращения, как функционирование родительского тела.

Мне хотелось бы сохранить твою дружбу. А долгие визиты – это не для добрых друзей.

Люблю ли я животных? Я ими питаюсь, так что, пожалуй, люблю, частично.

Впрочем, он не забывает о последнем хоре «Эдипа»: Прежде смерти не называй человека счастливым.

Привязанность, возможно, и не любовь, но по крайности двоюродная сестра таковой.

Если человек в двадцать лет полагает, что к сорока пяти согнется, будет дряхлым и хилым, то так с ним наверняка и произойдет. А тот, кто даст себе установку оставаться молодым, тот и в восемьдесят продолжает играть в волейбол и бегать на лыжах.

Ни на чем не видать больше действия фортуны, как на человеке, возвысившемся из крайней нищеты к царственному положению.

Как сделают тебе, так отплати и ты, а коль не можешь, то памятуй о том, пока не представится возможность.

Не подобает человеку, имеющему в виду отомстить за полученное оскорбление, оскорблять, превышая месть более, чем следует.

…любую неприличную вещь можно рассказать в приличных выражениях, и тогда она никого не оскорбит…

...много есть людей, которые, стараясь попасть в рай, не замечая того, посылают туда других...

Я предпочитаю мужчину, нуждающегося в богатстве, богатству, нуждающемуся в мужчине.

Ничто ему не поможет, если только он сам не сумеет помочь себе, Клайд рано это понял.

Видеть и делать — это совершенно разные вещи.

Это было временное оцепенение, момент равновесия между двумя одинаково властными стремлениями: действовать и не действовать.

Барон был не из острословов; чтобы блеснуть, ему требовалось по крайней мере четыре фразы, по шести строк каждая.

Что же это за любовь, от которой тебя одолевает зевота? Уж лучше стать ханжой.

Тюремщик повиновался. Едва за ним захлопнулась дверь. «Боже великий. Она жива!» — воскликнул Жюльен и бросился на колени, рыдая и заливаясь слезами. В эту неповторимую минуту он был верующим. Какое ему было дело до попов со всем их ханженством и лицемерием? Разве это как-нибудь умаляло для него сейчас истину и величие образа божьего?