Думаю, можно по-настоящему злиться лишь на того, кого действительно любишь.

...мое сердце вместит нас обоих. Я надеюсь, что оно достаточно велико для нас двоих.

- Иногда я думаю: может, со мной что-то не так? Может, я слишком много времени проводила в обществе романтических героинь и теперь у меня завышенные ожидания?

Отвлечение — самая выгодная тактика, это давно известно.

Большей пустоты,чем у меня дома,пожалуй не было нигде,разве что на моем банковском счете...

- Каждому надо иметь два или три занятия, - не задумываясь ответил я. - Одного дела так же мало, как одной жизни. Я бы хотел дюжину жизней и дюжину работ.

Подвести итог жизни некоторых людей очень просто - эта жизнь все равно что стук хлопнувшей двери или кашель, раздавшийся на темной улице. Вы выглядываете в окно, а улица пуста. Тот, кто кашлянул, уже исчез.

- Просто, - медленно начал я, - я уже давно понял, что чем больше думаю, тем хуже у меня идет работа. Все считают, что нужно думать целыми днями. А я целыми днями чувствую и запоминаю, пропускаю через себя и записываю, а обдумываю все это в конце дня. Обдуывать надо потом.

Жизнь – это мука, мука, которую осознаешь. И все наши маленькие уловки – это только дозы морфия, чтобы не кричать.

В огромных лужах на парковке гипермаркета плескалось чуждое брезгливости небо. Его не смущали ни плывущие бумажки, ни окурки, ни расплывающиеся бензиновые пятна. Эссиорх так задумался, глядя на небо в луже, что на несколько секунд потерял ощущение реальности, и, продолжая перемещаться, внезапно спохватился, что не понимает, на мотоцикле он едет или идет пешком.

Настоящая леди не выставляет грудь напоказ до обеда.

Я смастерила красивый костюм и влюбилась в него. А когда появился он, такой красивый, такой ни на кого не похожий, я надела на него этот костюм и заставила носить, не заботясь о том, годится он ему или нет. Я не желала видеть, что он такое на самом деле. Я продолжала любить красивый костюм, а вовсе не его самого.

У тебя какая-то удивительная способность выбирать не тех людей и не те вещи.

Не суди о человеке по тому, что увидал на поверхности, встреться с ним в глубинах его души, ума, сердца. Если придавать значение каждому движению, сколько крови прольется понапрасну…

Не судите о способностях по легкости усвоения. Успешнее и дальше идет тот, кто мучительно преодолевает себя и препятствия. Любовь к познанию – вот главное мерило.

Заставь их строить башню, и они почувствуют себя братьями. Но если хочешь увидеть их ненависть, брось им маковое зерно.

Маленькая девочка — тоже крупица Вселенной.

Жизнь – не кино, а как хотелось бы…

Семен не врал и даже не привирал – кажется, он не обладал нужным для того воображением, целиком и полностью занятый воспоминаниями.

…эта зависть была не черной, а белой, так люди завидуют птицам.

– А сама как думаешь?
– Ну-у-у… Он известный режиссёр, и они хотят у него в фильме сняться? Нет? Тогда он продюсер, а они певицы. Нет, тут точно нет, иначе они уже от забора начинали бы петь, а не раздеваться. Хотя… Не, сначала всё же раздеваться… А, не, петь и раздеваться, вот! Это было бы логичнее!

— аккуратность заключается в том, чтобы прибыть как раз вовремя, а не в том, чтобы явиться раньше срока…

Судья Джон Прот руководствовался верным чутьем, был снисходителен к слабостям, а подчас и к проступкам людей. Улаживать дела, мирить между собой противников, представавших перед его скромным судейским столом, сглаживать острые углы, смягчать конфликты, присущие даже самому совершенному социальному строю, — вот в чем он видел свою задачу.

Со стороны всегда лучше видно. Всегда есть возможность узнать больше, чем тебе пытаются сказать или показать. Наблюдающий всегда имеет фору - больше знает. Тот, кто знает, всегда выигрывает.

Неужели он еще не наигрался в этих своих красивых кукол? Неужели ему не хочется почувствовать тепло и уют? Неужели не хочется возвращаться домой, зная, что на столе его ждет ужин, а не тюбики с разноцветными лаками, что темой вечернего разговора будут приятные и интересные обоим вещи, а не деньги и сплетни, что секс будет похож на слияние двух душ, а не на очередной акробатический номер?

Стоило оно того? Вы не могли овладеть и тем и другим. Умение вытягивать магию из внешнего мира убивает способность использовать магию внутреннюю. В итоге ваши жизни стали короче наших. Вы верите не в чудеса, а лишь в цифры и факты. Скоро ваш народ останется без богов, с одними лишь машинами.

Даже зависть на время становилась как бы не завистью, а любезностью, ревность — содружеством, а лицемерие ненадолго оборачивалось искренностью.

— Вот ты говоришь, — повторил он, — враждебные воспоминания. Как что понимать? Разве могут быть воспоминания враждебными или невраждебными? По моему, человек вспоминает то, что было и как было когда то, чего уже нет давно. Или, выходит, если хорошее — вспоминай, а если плохое — не вспоминай, забудь? Такого вроде никогда и не было.

– Ты птица цвета ультрамарин…
– Чего уставился? – обтирая замурзанную гарью и кровью мордашку, вызверилась на него маленькая жрица. – Не видел раньше никогда?
– Видел, – одними губами прошептал Хакмар. – В том-то и дело, что видел.
– И я видел, – таким же несчастным голосом откликнулся Донгар. – Ты эта… ведьма-албасы, моя эта… небесная жена!
– Жена-а? – протянула девчонка и коротко, без замаха, залепила мальчишке в челюсть маленьким, но крепким кулачком.

– Ах ты ж гадина! – Хакмар подпрыгнул не хуже давешнего мэнква, норовя достать жрицу мечом по кривым ногам. Не достал, свалился обратно в будку, прямо на чугунную плиту. И Рыжим пламенем не дохнешь – внутри царила гулкая пустота. Выдохся. Перегорел. Хоть бы Донгар в нее колотушкой кинул, так ведь не кинет, жрицелюб…

– Я… Я не пень, я мальчик. А вы… вы знаете меня, дедушка? – действительно чуть не утопив онуч, потерянно охнул Донгар.
– Вот не было печали – так Черного Кайгала кули накачали! Опять вверх-вниз шастать принялся! – не отвечая на Донгарово бормотание, всплеснул руками дед. – Вытащи свою портянку из нашей воды и говори, чего надо!

– Скачи, бяша, скачи! – молотя пятками оленю в бока, завопил черный шаман.

– А ты был бы добрым, если б вот так сидел и ждал, что вот-вот помрешь? Ни за что ни про что?

– Да где же ты, Донгар!
– Зде-еся я! – откуда-то с высоты донесся дрожащий голос.
– Где?
– Зде-еся! – снова донеслось с высоты. – На верхушке!
– Ты как там очутился?
– Я… – Кажется, сидящий на дереве мальчишка всхлипнул. – Я на лету… об сосну… головой стукнулся… и клювом воткнулся. Бо-ольно!
– Ну чуд! – зло и в то же время с облегчением выдохнул Хакмар. – Ты что, раньше не летал никогда?
– Лета-ал, – проскулили сверху. – В другом мире. Там ни земли, ни неба, тихо вокруг и Великая река течет, по ней видно, куда лететь. А здесь со всех сторон ветер – крылья выворачивает. И хвост меша-ает!
– Великому Черному Шаману Донгар Кайгалу мешает хвост, – безнадежно приваливаясь к сосновому стволу, пробормотал Хакмар. – Но зато полная пустота в голове, несомненно, должна облегчать полет. Ты чего от меня рванул-то, чу… э-э… черный шаман?
– Ты меня в Нижний мир послал! К Куль-отыру!
– Ты что, обиделся? Я ж тебя не в этом… не в ругательном смысле посылал, а в очень даже прямом! В смысле, действительно сходить!
– Я так и понял!
- Бр-р! Тогда уже я ничего не понял!
– Ты тупой,...

Ха, не смешите мои бродни!

Вторгшихся врагов дубасил,
В схватке кидал их замертво,
Совсем их силы лишая,
Десятками он гнал их,
Сотнями он гнал их,
Хватал он их за горло…

М-да, учитывая количество голов, ухватить сто мэнквов за горло – это надо суметь!

– Мой внук посмел поднять на меня руку!
– Мой дед. Поднял меч. На женщину и ребенка! Меч, выкованный мной! Да у тебя юрта поехала, старик? Ты учил меня егетлеку!

Где-то на заднем плане всплыло лицо жрицы, ее насмешливо искривленные губы: «Если дать им мечи – они перебьют друг друга… Перебьют друг друга…» – эхом зазвучало у него в мозгу.
Это было невозможно, нереально – почему она, враг, оказалась права? Почему благородные родичи его матери, взяв в руки мечи, первым делом напали на безоружных соседей?

«Подлая коняка»

«Ну да, а наша все знает, только не летает! Но скоро, наверное, полетит»

На свете 5 миллиардов деревьев. Я это вычитал в книжке. И под каждым деревом есть тень, верно? Значит, откуда берется ночь? А вот откуда: 5 миллиардов деревьев - и из-под каждого выползает  тень.

Какая все-таки жизнь странная штука. Человек живет, что-то планирует, а все вдруг случается совершенно по-другому. Судьба не спрашивает, готов человек к такому повороту событий или нет.

Беда «вчерашнего вечера» состоит в том, что за ним всегда следует «сегодняшнее утро».

Я не знаю другого писателя, текст которого дышал бы такой свободой. Он учил нас, затюканных совком, дышать свободой — каждой своей строкой. И вот это было — нельзя. Вся судьба его — большое чудо.

Счастье-вещь ровная, без зарубок.

У меня было предчувствие, что ни с кем мне, наверное, не будет так хорошо, как с ним, что он создан для меня на веки веков и что, без сомнения, существует предопределенность встреч.

К тому же я хорошо понимала — такая игра опасна, если вообще это было игрой, если возможна игра между двумя людьми, которые действительно нравятся друг другу и хотят заполнить друг другом свое одиночество, пусть даже временно.

Может быть, мне нужно забросить книги, разговоры, прогулки пешком и броситься в море дорогих развлечений, в суету сует и другие затягивающие занятия того же рода? Иметь средства и стать красивой вещью.

— Мы женились перед самой войною, за два года до её начала. И только мы зажили своим умом, устроили дом, объявили войну. Я теперь уверена, что она была виною всего, всех последовавших, доныне постигающих наше поколение несчастий. Я хорошо помню детство. Я еще застала время, когда были в силе понятия мирного предшествующего века. Принято было доверяться голосу разума. То, что подсказывала совесть, считали естественным и нужным. Смерть человека от руки другого была редкостью, чрезвычайным, из ряду вон выходящим явлением.

Отдельная человеческая жизнь стала Божьей повестью, наполнила своим содержанием пространство вселенной.

Мне было до смерти жалко себя, мальчика, и еще более жалко тебя, девочку. Все мое существо удивлялось и спрашивало: если так больно любить и поглощать электричество, как, вероятно, еще больнее быть женщиной, быть электричеством, внушать любовь.