– Говорят, есть такие существа, чья смерть – в яйце.  А твоя, дядя, честь – в овце?

Хакмар надулся. Отец все же играл словами – да так, что Хакмару еще учиться и учиться!

– Ну вы и чуды! Или рудничного газа наглотались?

…молодость все равно уходит. Напрасно в магазинах с товарами для женщин вешают слоганы: «Сорок — это снова тридцать!» Подлая демагогия. Постоянно требуется новая кровь, юность, молодое свежее тело. Она же чувствует, что мужчины на улице уже не оборачиваются так часто, как раньше, когда она идет.

Те, кто держит власть сегодня, завтра могут ее и не удержать.

Я любила его. Надо было заранее представить себе, хотя бы представить, что любовь может быть именно такой: наваждением, мучительной неудовлетворенностью.

... я не понимала, что в определенных случаях предпочитают даже самое худшее — лишь бы не быть заурядным, лишь бы не сделать того, что от тебя ждут.

Проблема — одна из многих, но наиболее острая — заключалась в том, что злилась женщина на Берта, а рявкать приходилось на двух других арестантов.

Я хотел сказать, что ревную тебя к темному, бессознательному, к тому, о чем немыслимы объяснения, о чем нельзя догадаться. Я ревную тебя к предметам твоего туалета, к каплям пота на твоей коже, к носящимся в воздухе заразным болезням, которые могут пристать к тебе и отравить твою кровь. И как к такому заражению я ревную тебя к Комаровскому, который отымет тебя когда-нибудь, как когда-нибудь нас разлучит моя или твоя смерть. Я знаю, тебе это должно казаться нагромождением неясностей. Я не могу сказать это стройнее и понятнее. Я без ума, без памяти, без конца люблю тебя.

Светящиеся изнутри и заиндевелые окна домов походили на драгоценные ларцы из дымчатого слоистого топаза. Внутри них теплилась святочная жизнь Москвы, горели елки, толпились гости и играли в прятки и колечко дурачащиеся ряженые.

Вроде тощий ты, а такой тяжеленный!

…А самым сильным и злобным среди них был Донгар Кайгал, прозванный Великим Черным. Тот самыми могучими из нижних духов повелевал, в царство Куль-отыра, как к себе в чум, ходил, в схватке шаманской никто против него устоять не мог, а побежденных Черный Донгар не щадил, даже своих же Черных. А уж простого сивирского люду погубил своим камланием – тысячу, нет, тысячу тысяч, нет, больше даже – тысячу тысяч многих тысяч!
– Ох и людный же тогда Сивир был! – с насмешливой недоверчивостью протянул Орунг. – Под каждой елкой по человеку.

Сейчас она полжизни отдала бы за то, чтобы оба они не были так хаотически свободны, а вынужденно подчинялись какому угодно строгому, но раз навсегда заведенному порядку, чтобы они ходили на службу, чтобы у них были обязанности, чтобы можно было жить разумно и честно.

Мне хочется забраться внутрь его тела и обнять.

Прежде чем бегать, нам надо научиться ходить.

Не суди себя, основываясь на том, что, возможно, о тебе подумают другие.

Мы, актеры, только тем и занимаемся - убиваем время. Девяносто процентов нашей жизни - ожидание роли.

Может показаться смешным, но быть влюблённым — это тоже занятие.

Ничто в целом свете не может нас подкосить, а вот сами мы себя подкашиваем — вздыхаем по тому, чего у нас больше нет, и слишком часто думаем о прошлом.

Лучше получить пулю в лоб, чем дуру в жены.

Завтра понедельник, мы вернемся к своим обычным занятиям, к нужной и хорошо оплачиваемой работе, которая доказывает окружающим, что мы существуем.

А на мой взгляд, для самоубийства нужно иметь достаточно мужества.

Я знала, что жизнь иногда действительно представляется неумолимой и что от некоторых романов, как мне казалось, я никогда не смогу излечиться. И ничего, сижу себе в саду, мне сорок пять, я в отличном настроении и никого не люблю.

Итак, я та, «которая могла бы, но…».

…пером добудешь больше, чем шпагой.

Там она выглядела такой боевой девчонкой, что эта ее боевитость внушала ему опасение за ее судьбу. Здесь же была совсем другая – продрогшая, подавленная страхом перед тем, что... кажется, будто кто-то ходит по крыше! Типичные детские страхи... А он-то думал, что она вполне взрослая и даже в чем-то сильнее его…

Вид у неё и в самом деле был впечатляющ. Настолько, что даже Мэри незаметно покрутила пальцем у виска – её предполагаемая свекровь стала похожа на пациентку клиники Кащенко, изображающую лягушку, надутую через попу.

– Можно подумать, – выпалила уязвлённая Полина, – что к вам каждое утро приходят девушки и просят о помощи!
– А можно подумать, что нет, – странно гоготнул хозяин. – Хотя, конечно, спасти от мутантов ещё не просили.

Личная жизнь у меня пунктирная – есть, но никакой стабильности.

…когда на карту поставлено самолюбие да еще примешивается тщеславие, кто окажется способным вразумить человека?

Дружба - это дружба. Она всем необходима. Как это - жить и ни с кем не общаться?

Саша первым делом посмотрел ей в глаза и не увидел в них ни единого намека на красоту. На то, что он привык считать красотой. Глаза Оксаны были оловянными, и в них, казалось, постоянно работал денежный счетчик, как в такси…  

– Вот уж точно говорят – тупые, как средние! Чего орете? Мэнква не видели?
– Видели, – губы у Хакмара тряслись. – Потому и орем.
– От радости, однако? – переспросил старик. – Ну коль видели, так лезьте тогда. Эй ты, подсади их! – подпрыгивая у великана на шее и колотя его по темечку здоровенной палкой, заорал старик.
Мэнкв шумно вздохнул, тяжело, как гора, опустился на колени… и протянул к мальчишкам лапу. Волоча за собой Хакмара, Донгар рванул в сторону.
– Ай-ой! Коль передумали к Хожиру ехать, так и скажите! – крикнул старик. – А нет, так садитесь, не то и впрямь не поспеем! – с тревогой поглядывая на Хакмара, проворчал он.
– На что садиться, дедушка, это же мэнкв! Он же нас сожрет! – в панике завопил Донгар.
– Как это – сожрет? – возмутился старик. – Кто ж ему даст? Мэнквам мяса и вовсе не дают – они ж от него дуреют! Ни дров потом на них не навозишь, ни верхом не поедешь.
– На мэнквах дрова возят – точно, все наоборот, – простонал Хакмар, обвисая на руках у товарища.

– Мало того что стойбищный, еще и припадочный?

– Говори быстро – кто сделал тот лук, у обочины?
– Я.
– А меч твой кто ковал?
– Тоже я…
– За что тебя жрицы ищут? – влез племянник.
Мальчишка поднял на него глаза:
– Оно тебе надо?
– Ты, мелочь, – повежливей с воином! – для острастки замахиваясь луком, рявкнул племянник.
– Ты меня на сколько старше – Дня на три – на четыре? – несмотря на прижатый к горлу меч, наглый парень презрительно сощурился. – Дай мне меч – и поглядим, какой ты воин!

– А дальше худо у Черного пошло, – покачала головой Чикыш. – Девки побеждать начали. Ну, Кайгал и принес своего друга нижним духам в жертву. В обмен на помощь, – равнодушно закончила она.

– Как… в жертву? – Этого не может быть!

– А так – чик, и все! – Чикыш полоснула себя ребром ладони по горлу. – Только взаправду если – так вранье все это! – так же равнодушно добавила она.– Духи-то и оленем бы налопались. А дружка своего Донгар из-за девки на жертву пустил. Из-за первой из голубоволосых.

– Ах! – опустившая руки жрица довольно улыбалась. – Значит, механический «черный кузнец» – это все-таки вы.

– Просто шутка! Чудацкая детская шутка, не можете же вы принимать всерьез… – запротестовал отец.

– И настоящий – тоже вы! – не слушая, выкрикнула жрица. – И это вовсе не шутка!

Неразделенная влюбленность — это ад. Единственный ее плюс — то, что рано или поздно она проходит. В то же время благосклонно принимать эту самую влюбленность, не испытывая ответных чувств, как-то, простите, подло. Хотя довольно часто из этого вырастают вполне благополучные семейные истории. И чаще всего держатся они на привычке, сцементированной годами. Замена счастию она.

— Это мое личное дело.
— Не может быть личных дел в пятнадцать лет!

Я любила любовь и слова, имеющие к ней отношение: нежный, жестокий, ласковый, доверчивый, непомерный, — и я никого не любила.

При этом он напустил на себя рассеянный вид: так делают все молодые люди, рассказывая о своих родителях, чтобы как можно яснее показать, насколько далека от всего этого их собственная настоящая жизнь.

…из стражников получаются самые лучшие мятежники,…

— Бессмертие, конечно, хорошая штука, но вечность — это очень долго, а жернова тяжелые, поверь.

Ветер — вечный союзник всех мужчин — тщательно свистел в ушах и уносил резкий звук женского голоса куда-то в сторону, к скалам. Недосуг Хилу сейчас болтать…

Мы ведь с сетями и мозгами, а они — твари безмозглые и безрукие. Должно равновесие быть во всем. Ты его блюдешь, а оно потом — тебя, чтобы, стал быть, и для тебя сыскалось в мире чудо и благодетельство от более сильного. Усёк?

Он пошел на войну, чего никто от него не требовал. Он это сделал, чтобы освободить нас от себя, от своего воображаемого гнета. С этого начались его безумства. С каким-то юношеским, ложно направленным самолюбием он разобиделся на что-то такое в жизни, на что не обижаются. Он стал дуться на ход событий, на историю. Пошли его размолвки с ней. Он ведь и по сей день сводит с ней счеты. Отсюда его вызывающие сумасбродства. Он идет к верной гибели из-за этой глупой амбиции. О если бы я могла спасти его!

Все бытовое опрокинуто и разрушено. Осталась одна небытовая, неприложенная сила голой, до нитки обобранной душевности, для которой ничего не изменилось, потому что она все время зябла, дрожала и тянулась к ближайшей рядом, такой же обнаженной и одинокой.

Человек в других людях и есть душа человека. Вот что вы есть, вот чем дышало, питалось, упивалось всю жизнь ваше сознание. Вашей душою, вашим бессмертием, вашей жизнью в других. И что же? В других вы были, в других и останетесь. И какая вам разница, что потом это будет называться памятью. Это будете вы, вошедшая в состав будущего.