– Хоть намекни – что! Я ж за месяц от любопытства сдохну!... Ну вот, заинтриговал и утек. Гад!

– Ну ты все-таки гад! – возмутилась Ирка.
– Я, в отличие от моей сестрички, на гада не обижаюсь!

-Знаешь, когда я был совсем маленьким водным дракончиком…
Ирка улыбнулась. Ей подумалось, что маленьким дракончиком Айт был, наверное, умилительный – такой чистенький-серебристенький, с кругленьким пузиком и трогательными слабенькими крылышками. Только бы он не почуял этих ее мыслей – знает она парней, за такое умиление крутой Великий Дракон ее с башни торгового центра скинет и на лету крылья повыдергивает!
Видно, Айт что-то почувствовал – он посмотрел на Ирку подозрительно.
– Ты рассказывай, рассказывай! – отвечая ему невинным взглядом, подбодрила она.

«Ну мы уже установили, что я дура!»

...но ты же знаешь людей — разве у их чувств только одна грань? Их преданность легко переходит в обожание, ибо с какой стати, спрашиваю я, хранить верность тому, кто недостоин обожания? Затем обожание постепенно переходит в глубокую привязанность, та, в свою очередь, перерастает в любовь, а любовь, как известно, это желание обладать тем, кого любишь.

Друзья радовались и беспокоились одновременно, невозможно, чтобы поэт был счастлив долго, чем все закончится? И главный вопрос: на что Пушкин будет содержать семью?

– Любовь – это всепоглощающее чувство, если любишь, то уж никак не скажешь «не зна-а-ю…». И он тебя тоже не любит; если любят одну, то другой амуры строить не будут. Забудь его!

Все эти годы она следила за моей судьбой — из зависти и от обиды на несправедливость того, как с нами обошлись.

Что бы ни сделала моя жена, я бы ее простил, и она об этом знала.

…готов отдать все, что у меня есть, — дом, деньги, — лишь бы она просто вошла ко мне в комнату, присела на кровать и поговорила со мной…

…старики, все одинаковые, — заявил он. — Завязли в заезженной колее.

Тогда показалось, что все налаживается. Но именно тогда она начала видеть эти сны: ее нерожденные дети – трое совсем безликих, в сиротских, серых, словно из казенного дома, рубашках. С опущенными головами и босыми ступнями. Они, как всегда, стояли гуськом, друг за другом. И совсем ничего не просили и не тянули к ней рук. А чуть поодаль, на некрашеном деревянном полу, стояла колыбелька с румяным толстеньким младенцем. С тем, который обязательно должен был родиться. Она видит его так явственно, что даже во сне у нее начинает болеть сердце. Он, тихо посапывая, безмятежно спал, и на его пухлых щеках лежала тень от длинных и пушистых ресниц. Как же хотелось его взять на руки!
Она просыпалась и никому – ни мужу, ни дочке – не рассказывала про эти сны.

Ночью, когда сильно соскучившийся Яша обнял ее и прижал к себе, она в голос заплакала и призналась, что она влюбилась и изменила ему. До утра они плакали вместе.

Сейчас она ненавидела это так же яростно, как когда-то любила. И все равно тянуло. Мазохистка. Дура. Всегда была дурой – жизнь показала. Пустая жизнь.

Скажу тебе по секрету, Кетчер, я бы не стала отдавать своего сына в школу, где он преподает.

Деньги потекли не речкой – рекой.

...а все мы тупеем, когда пытаемся судить о безразличных для нас вещах.

Те, кто разделяет с нами что-то свое, особенное, — наши друзья. Как говорил Эмерсон, в этом виде любви вопрос: «Ты меня любишь?» — значит: «Ты видишь ту же самую истину?» или хотя бы: «Важна тебе та же истина?» Человек, понимающий, как и мы, что какой-то вопрос важен, может стать нам другом, даже если он иначе ответит на него.

Если у меня много друзей, это не значит, что я терпим и добр; я их выбрал, как выбрал книги своей библиотеки. Поистине любит чтение тот, кто порадуется грошовому выпуску на книжном развале. Поистине любит людей тот, кто привяжется к каждодневным спутникам.

Айт усмехнулся и прыгнул. Крутанул сальто в воздухе… из спины его выметнулись перепончатые крылья. Цепляясь кончиками крыльев за стены, серебряный дракон заложил вираж по торговому центру – и ринулся на змеицу.

– А если тебя волнует нынешняя ситуация…Если хочешь, могу… – он задумался, прикидывая. – Ну, могу, например, привести в порядок воду в твоем городе.
– Ух ты! – охнула Ирка.- Ты заставишь нашего мэра прекратить вбухивать деньги в набережные и наконец построить нам нормальный водопровод?
Айт даже слегка перепугался.
– Нет, этого я, конечно, сделать не могу – я же не всесилен! Мне гораздо проще самому очистить всю реку – от истока до устья!

– Эй-эй, ты хвост сильно не задирай! Она же не сказала, что именно я о тебе говорил!

…Томас прежде всего был полицейским — странное существо, простое, как сковородка, и донельзя неряшливое.

…невооруженный глаз увидит совершенные дома, сделанные из камня; но если вы вооружите свои глаза духовным взглядом — если у вас есть таковой, — они увидят множество двуликих людей, кто внутри суть лицемеры и ханжи, а снаружи кажутся праведниками.

Он не мог себе представить радость от победы в соревновании обманщиков.

Наталья Николаевна была женой ГЕНИЯ всего шесть лет, после того семь вдовой и двадцать лет супругой другого человека. Но осталась вдовой Пушкина…

Она ненавидела всех тех, за кем волочился ее муж. Неужели он не понимает, как это унизительно – наблюдать за его ухаживаниями? Конечно, оберегая себя от семейных скандалов, Пушкин старался не водить жену туда, где могли оказаться его новые пассии, но свет хоть и велик, а тесен, все равно встречались.

Женщины сильнее нас, менее щепетильны и не столь беззащитны перед чувством вины.

Сошлись два взрослых состоявшихся человека, со своими «примочками» и «тараканами». Но все вывезла любовь. И скоро все ее сомнения, правильно ли она поступила, ушли. Правильно, безусловно, все правильно.

Толпа никогда не бывает совершенно права; не бывает она и совершенно не права.

Материнская любовь — прежде всего дар. Но дарует она, чтобы довести ребенка до той черты, после которой он в этом даре нуждаться не будет. Мы кормим детей, чтобы они со временем сами научились есть; мы учим их, чтобы они выучились, чему нужно. Эта любовь работает против себя самой. Цель наша — стать ненужными. «Я больше им не нужна» — награда для матери, признание хорошо выполненного дела.

– Надо же, оказывается, тебя действительно нужно прикрывать!

– А то! Возмещение ущерба! Пока Дина у тебя жила, она же своими волосами всюду мусорила! И в пристройке. И в кухне. И на ковре в комнате. А в ванной из них хоть коврик плети. Если твоя бабка очнется раньше, чем мы сумеем это все собрать… Федька! Ты хоть ее хорошо стукнул? – И не обращая внимания на застыдившегося Федора, ринулась к дверям торгового центра. – Богдан, бежим скорее! Кто хоть знает, какая сейчас цена золота на мировом рынке? – И волоча мальчишку за руку, она вылетела за дверь.

– А фиг тебе! – Ирка свернула фигу и продемонстрировала ее змеице.
Та поглядела на фигу свысока:
– Этот знак только мелкую нечисть отгоняет, а на меня не действует.
– А я тебя не отгоняю, я показываю, что о тебе думаю!

Они все здесь такие вежливые, что временами наводят на меня ужасную скуку.

Грейс — одна из тех женщин, которые любят страдать. Она сделала себе карьеру на этом. Если бы Фредерик вел себя нормально, ей было бы не о чем разговаривать. Это единственное, что придает ей значительность, и она кичится этим.

К чему успех, если он не вызывает зависти? А, как отлично знают все женщины, завистники улучшают настроение.

Ни единого требования для себя, все только о детях и памяти Пушкина.

Он искал смерти… сам искал. Выхода другого просто не видел. Три попытки вызвать кого-нибудь на дуэль – никто не согласился, все принесли извинения, объяснились. Ни у кого из русских не поднялась бы рука стрелять в Пушкина.

Такой бесплодной осени он не помнил, почти ничего не писал, а что начинал – не заканчивал и продолжать не хотелось.

…требовалось уехать в деревню на осень, но стоило об этом заикнуться, как Наташа расплакалась. Она была беременна и совсем не желала оказаться осенью или зимой в глуши:
– Вот еще! Слушать вой волков и завыванье вьюги?
Пушкин только руками развел, мол, что с нее возьмешь, не понимая, как это жестоко: окунуть юную красавицу в блеск светской жизни, дать почувствовать ее прелесть, осознать свой успех и тут же предложить уехать в глушь…