Ну да,  никому  до  них  вроде  нет  дела ,  но  начни   трепаться -  и  обязательно   найдуться   чьи  - нибудь  очень  большие  и  весьма  любопытные  уши .

Человеческий разум склонен заменять описание оценкой. Он хочет сравнивать не явления, а ценности; все мы читали критиков, которые не могут похвалить одного поэта, не принизив другого.

– Айт? Ты здесь?
– Строго говоря – нет, – педантично шепнула струйка-змейка. – Я сейчас сижу на совете моей царственной матери и повелительницы великой Табити-Змееногой, да будут дни ее бесконечны, как ее же хвост, и слушаю главу земляных драконов, который распинается насчет упадка нравов среди змеиной молодежи вообще и водных драконов, не помогающих ему при строительстве крепостей, в частности. Когда ему надоест возмущенно хлопать крыльями, я глубоко раскаюсь за всех водных разом, дам ему десяток моих, а взамен стребую двадцать земляных для устройства оазисов на караванных путях через пустыню. Он мне уже два года не дает, но теперь не отвертится, старый дурак! – в голосе Айта звучало глубокое самодовольство. – Ну? А ты чего ревешь?

– А стоило тебе появиться и начать корчить из себя сладенькую кретинку…
– Я ничего не корчила! – гневно вскинулась змеица.
– А, так это твое естественное состояние! – ухмыльнулась Ирка.

– А если тебя волнует нынешняя ситуация…Если хочешь, могу… – он задумался, прикидывая. – Ну, могу, например, привести в порядок воду в твоем городе.
– Ух ты! – охнула Ирка.- Ты заставишь нашего мэра прекратить вбухивать деньги в набережные и наконец построить нам нормальный водопровод?
Айт даже слегка перепугался.
– Нет, этого я, конечно, сделать не могу – я же не всесилен! Мне гораздо проще самому очистить всю реку – от истока до устья!

– А стоило тебе появиться и начать корчить из себя сладенькую кретинку…
– Я ничего не корчила! – гневно вскинулась змеица.
– А, так это твое естественное состояние! – ухмыльнулась Ирка.

…скрытность — это очень хорошая черта. Общество распалось бы без нее.

Шарлотта совершенно не умеет кокетничать.
— К несчастью, — согласилась Веспасия. — Это единственный вид искусства, которому нельзя научить. Либо ты умеешь кокетничать, либо нет.

…пусть у нее двое детей, пусть привыкла к свету, в душе она все равно девочка, для которой правила, внушенные в детстве, – закон. Пушкин это понял, а потому пока за супругу не боялся. Бояться он начнет позже, когда его Мадонна повзрослеет окончательно.

Люди — странные существа, мистер Вексфорд. Они так высоко поднялись над своими собратьями из животного мира, что теория Дарвина кажется им фантастической, чудовищной клеветой. Тем не менее у них сохранился самый сильный из животных инстинктов — инстинкт самосохранения.

– Зачем ты явился в этот мир, Айтварас Жалтис Чанг Тун Ми Лун, Великий Дракон Вод? – завыванием бури спросила она.
– Да так… За сметанкой вот выскочил, – насмешливо глядя на Ирку – и только на Ирку! – ответил Айт.
Кот на плече одобрительно мурлыкнул.
– Какая еще… сметанка! – поперхнулась змеица. – Ты не войдешь сюда!
– Да ла-адно! – лениво протянул Айт – и одним стремительным движением сорвав кота с плеча, швырнул его вниз.
– Мря-я-я!

Его слова не были ложью, и тем не менее ответ прозвучал незаконченно.

Единственного человека, без которого я не могу жить, мне уже никогда не увидеть, и моя судьба — переносить то, что вынести невозможно.

Так и повелось. На неделе Павлик жил у Оксаны, а в субботу уезжал к Лене, достраивал загородный дом. Купил две новые шубы, одну – Лене, вторую – Оксане. Летом отправил Лену с дочкой на Кипр, а Оксану с сыном – в Турцию.

…прошлой жизни не бывает, Шуренок, уж ты мне поверь!

– А фиг тебе! – Ирка свернула фигу и продемонстрировала ее змеице.
Та поглядела на фигу свысока:
– Этот знак только мелкую нечисть отгоняет, а на меня не действует.
– А я тебя не отгоняю, я показываю, что о тебе думаю!

– Не хватало еще, чтоб мы, царевны-змеицы, за какими-то млекопитающими летали!

– Зачем ты явился в этот мир, Айтварас Жалтис Чанг Тун Ми Лун, Великий Дракон Вод? – завыванием бури спросила она.
– Да так… За сметанкой вот выскочил, – насмешливо глядя на Ирку – и только на Ирку! – ответил Айт.
Кот на плече одобрительно мурлыкнул.
– Какая еще… сметанка! – поперхнулась змеица. – Ты не войдешь сюда!
– Да ла-адно! – лениво протянул Айт – и одним стремительным движением сорвав кота с плеча, швырнул его вниз.
– Мря-я-я!

Пушкину с ней стало скучно, просто скучно. Да и что за веселье сидеть рядом с беременной женой или гулять с ней под ручку, стараясь не ускорить шаг или не сделать неловкого движения. Наташа обижалась, но вслух ничего сказать не могла, Пушкин был весел, и влезать в его веселость своими нотациями не хотелось.

— Если она придет ко мне и скажет, что у нее есть… кто-то другой, я никогда не стану ее обвинять и уж точно не подам на развод. По крайней мере, если она сама придет ко мне и признается. Я сказал, что верю: прощение — неотъемлемая часть любви, что в несчастье я буду ей самой надежной опорой. И жду от нее, что при необходимости она отнесется ко мне точно так же.

Иллюзорное ощущение, что одному быть хорошо, — плохой духовный симптом, как плохой симптом — отсутствие аппетита, поскольку человеку действительно нужно есть.

Андрей понял, что если еще не рехнулся, то вот сейчас точно рехнется!

-- Знаешь, когда я был совсем маленьким водным дракончиком…
Ирка улыбнулась. Ей подумалось, что маленьким дракончиком Айт был, наверное, умилительный – такой чистенький-серебристенький, с кругленьким пузиком и трогательными слабенькими крылышками. Только бы он не почуял этих ее мыслей – знает она парней, за такое умиление крутой Великий Дракон ее с башни торгового центра скинет и на лету крылья повыдергивает!
Видно, Айт что-то почувствовал – он посмотрел на Ирку подозрительно.
– Ты рассказывай, рассказывай! – отвечая ему невинным взглядом, подбодрила она.

– Вам тут что, кино? Уйди от меня! – толкнув Айта в грудь, фыркнула она. – Еще не хватало – целоваться с тобой при всей этой публике!
– Кто сказал – целоваться? – пожал плечами Айт. – Я, может, хотел взять деньгами!

Андрей понял, что если еще не рехнулся, то вот сейчас точно рехнется! Из переплетенных языков пламени на него смотрел тот самый наглый чернявый байкер, что клеился к Ирке перед Новым годом! Физиономия с худыми, слегка запавшими щеками, надменная, будто он – властелин мира! Туго стянутые в хвост волосы, кажущиеся по-вороньи черными рядом с нечеловечески бледным лицом. Только теперь на Иркином приятеле красовалась не кожаная куртка, а самые натуральные доспехи – отливающая серебром броня, будто склепанная из бесчисленных крохотных чешуек, тяжелые наплечники топырились, как крылья…

– Не нужно стараться заменить им отца, достаточно быть хорошим отчимом. Это первое. Второе, и главное, – я тоже всегда буду помнить, что я вдова Пушкина, даже когда стану вашей супругой. Но вы не должны ревновать меня к прошлому. Оно свято и неприкосновенно. Если вы согласны на такие условия, я буду вам верной и доброй женой.

– Пушкин, почему ты? Разве больше некому проводить, кроме как женатому мужчине?
Он почти взвился:
– Ревнуешь? Ты свои провинциальные московские ужимки брось!

Он благоговел перед ней, она перед ним.

Красавица невеста повыше жениха будет, нежная, словно лебедь белая, свеча в руке чуть дрожит… Навсегда ведь, в радости и горе, пока смерть не разлучит… А каково будет жить с Пушкиным?

Его жизнь была открытой книгой. Даже если вы не горели желанием переворачивать ее страницы, стоило немного замешкаться, как Мариотт сам переворачивал их за вас, торопясь посвятить в свои дела — и в дела широкого круга друзей.

Всю жизнь – ни одного попрека. Словно не замечал ни ее пустых походов налево, ни судьбоносных романов. Лишь бы не ушла, лишь бы была рядом. Убожество. А может, просто умный? Делал вид. Ну уж нет! Тогда слишком умный – а этого не может быть.

А вот с мужем отношения разладились. Что-то сломалось – и они стали почти чужими людьми. Жили по инерции, без особой радости.

Жуткие роды помнила как вчера. А говорят, физическая боль быстро забывается. Фигушки! Она помнила весь этот ужас и спустя тридцать лет. (Правда, потом поняла, что бывает боль пострашнее физической. Но это будет позже, значительно позже, когда она натворит еще много бед и наделает еще целый ворох глупостей.)