Андрей понял, что если еще не рехнулся, то вот сейчас точно рехнется! Из переплетенных языков пламени на него смотрел тот самый наглый чернявый байкер, что клеился к Ирке перед Новым годом! Физиономия с худыми, слегка запавшими щеками, надменная, будто он – властелин мира! Туго стянутые в хвост волосы, кажущиеся по-вороньи черными рядом с нечеловечески бледным лицом. Только теперь на Иркином приятеле красовалась не кожаная куртка, а самые натуральные доспехи – отливающая серебром броня, будто склепанная из бесчисленных крохотных чешуек, тяжелые наплечники топырились, как крылья…

– Эй-эй, ты хвост сильно не задирай! Она же не сказала, что именно я о тебе говорил!

– Нельзя отказываться от своей сущности! Можно накачать мышцы, можно чему-то научиться, похудеть, растолстеть, но даже меняя себя, надо все равно исходить из того, кто ты!

– Надо же, оказывается, тебя действительно нужно прикрывать!

Быть жертвой — не беда, со временем это забудется обществом; но если ты преступник, злодей, то навсегда останешься таким в глазах людей.

А теперь еще и Наташа…. Если уж жене нельзя доверять, то кому же можно? Он ей верил, даже когда ревновал и бесился, когда уезжал, верил своей Мадонне. Он и сейчас верил, знал, что не изменила и не изменит, разве что мысленно… Мысленно? Не потому ли хранила записки Дантеса?

…будь Наташа воспитана хоть чуть свободней, быть бы ему рогату, как оленю.

Красоте нужна еще и ловкость, и умение держать себя на людях!

– А знаете, почему Ван Гог отрезал себе ухо?
Она не знала.
– Для того, чтобы физической болью заглушить душевную. Потому что физическую терпеть оказалось легче. Но теперь, слава богу, все значительно проще, есть препараты.

Люди, любящие естественной любовью, хотят другому не просто добра, а своего добра, на свой лад и вкус.

– Нельзя отказываться от своей сущности! Можно накачать мышцы, можно чему-то научиться, похудеть, растолстеть, но даже меняя себя, надо все равно исходить из того, кто ты!

Они действительно заложили – сначала свои ценности и шали Натальи Николаевны, потом столовое серебро Соболевского, которое тот оставил именно для заклада, потом ценности Александры Николаевны… все… заложить оставалось только душу…

– Моя Мадонна имела неловкость разрешиться моей копией…
Маша действительно очень похожа на отца, но и на мать тоже, она оказалась, как и младшая ее сестра Наталья, красавицей.

Возраст мужчины — это не то, в чем он признается только за стерильной зеленой ширмой какого-нибудь шарлатана психиатра.

Друзей и возлюбленных мы выбираем за что-то — за красоту, за доброту, за ум, за честность. Но красота должна быть особая, «наша», и ум особый, в нашем вкусе.

С заговорщицкой улыбкой на лице – дескать, сюрприз! – бабка распахнула дверь и умильно просюсюкала:
– Вот она, красавица моя! Сама пришла!
Посреди пристройки стояла коза. Их собственная старая коза, некогда (до сделанного богатырями ремонта) удравшая из этой самой пристройки! Всклокоченная, неухоженная, исхудавшая, со свалявшейся шерстью, но несомненно их, их собственная коза с длинными острыми рогами и склочным, как у бабки, характером!

– Черешня! – раненой волчицей взвыла позади бабка. – Та шо ж вы робыте, антихристы проклятые, мало, шо клубнику пожгли, ще и черешню срубили! Яблоньку хоть пожалей, ирод!

– Хряп! – Купол насквозь проткнуло что-то острое, отливающее сталью…
Не веря своим глазам, Ирка уставилась на острие кривого, как лунный серп, клинка.
– Хруп-хруп-хруп! – Потолок торгового центра принялись вскрывать, как банку рыбных консервов! Вид изнутри.
Край купола начал заворачиваться – тоже как в банке консервов. Поток пахнущего бензином и снегом воздуха хлынул внутрь… в открывшемся в крыше рваном проеме стоял Айт! В человеческом облике и с Иркиным котом на плече!

…когда люди круто меняют направление своей жизни, они редко расстаются с мелкими привычками.

Наталья Николаевна была удивительно красива, это признавали все, видевшие ее.
Она не обладала ни энциклопедическими знаниями, ни блистательным умом, ни искрометным чувством юмора. Была кокетлива и ревнива.
Но обладала бесценным даром, помимо внешней красоты, – была чиста душой. Недаром Поэт твердил, что любит ее душу.

…если столько сомнений, к чему жениться?

Как-то неправильно, что младшая, да еще и самая смирная и застенчивая, вот так первой выходит замуж…

Первый раз это случилось по молодости и по глупости – как обычно это бывает. Скорее претензии к партнеру – он был старше ее на десять лет. Но расхлебывала, как водится, она, женщина. Впрочем, какая там женщина? Девчонка, восемнадцать лет. Он, кстати, ни от чего не отказывался, даже предложил оставить. Она рассмеялась. Оставить? Ну так, для интереса, посмотреть, какой получится. У него, правда, уже было двое – от разных жен. Она посоветовала ему почаще общаться с уже имеющимися.

– Вам тут что, кино? Уйди от меня! – толкнув Айта в грудь, фыркнула она. – Еще не хватало – целоваться с тобой при всей этой публике!
– Кто сказал – целоваться? – пожал плечами Айт. – Я, может, хотел взять деньгами!

– Хряп! – Купол насквозь проткнуло что-то острое, отливающее сталью…
Не веря своим глазам, Ирка уставилась на острие кривого, как лунный серп, клинка.
– Хруп-хруп-хруп! – Потолок торгового центра принялись вскрывать, как банку рыбных консервов! Вид изнутри.
Край купола начал заворачиваться – тоже как в банке консервов. Поток пахнущего бензином и снегом воздуха хлынул внутрь… в открывшемся в крыше рваном проеме стоял Айт! В человеческом облике и с Иркиным котом на плече!

Пусть Пушкин твердит, что его жена Мадонна, самая красивая, самая лучшая, но жарко в ушко дышит-то он другой.

– А вы, Александр Сергеевич, никогда не считали, которая у вас Наташа?
Он поднял свои неповторимые глаза, в которых всего поровну: боли, надежды, какого-то почти отчаянья…
– Сто тринадцатая…
– Что?! И ты в этом, сударь, мне, ее тетке, признаешься?