Я не верю в Бога, но я верю в то, что в жизни всё жутко сложно

Не сходи с ума. Ты простудишься. Ты простудишь свою простуду

Я так боюсь потерять то, что люблю, что запрещаю себе любить.

Стыд - это работа памяти против забывания. Стыд - это то, что мы чувствуем, когда почти полностью - если не абсолютно - забываем о будущем всего социума, связанным с надеждами и ожиданиями, и о наших личных обязательствах перед другими, предпочитая собственные сиюминутные удовольствия.

Какой смысл продолжать притворяться, будто мы не те, кто мы есть на самом деле, если никого даже не интересует, кем мы притворяемся?

... принадлежала к очень распространенному типу женщин, чьи интересы ограничены самыми узкими рамками: они вполне удовлетворены, если удалось создать свой маленький семейный очаг, заслужить уважение незначительных соседей, и смотрят на жизнь и на людей сквозь призму чисто сектантских верований.

Мало что бывает в жизни. Иногда кажется, что дело совсем плохо, а выходит к лучшему.

Жаль, что природа вообще позволяет ничтожным натурам становиться матерями.

Люди, не способные к самозащите и не умеющие найти выход из любого положения, казались ему глупыми или в лучшем случае несчастными.

В нем было достаточно рыцарства, чтобы не дать страху взять над собою верх там, где дело касалось женщины.

Литература, если не говорить о классиках, дает нам представление только об одном типе любовницы: лукавой, расчетливой искусительнице, чье главное наслаждение — завлекать в свои сети мужчин. Журналисты и авторы современных брошюр по вопросам морали с необычайным рвением поддерживают ту же версию. Можно подумать, что господь бог установил над жизнью цензуру, а цензорами назначил крайних консерваторов.

Более того, все эти жалкие блюстители так называемого закона и морали — пресса, церковь, полиция и в первую очередь добровольные моралисты, неистово поносящие порок, когда они обнаруживают его в низших классах, но трусливо умолкающие, едва дело коснется власть имущих, и пикнуть не смели, покуда человек оставался в силе, однако стоило ему споткнуться, и они, уже ничего не боясь, набрасывались на него.

Эта мысль, словно испуганная мышка, проворно юркнула назад в нору.

— «Так оно и должно было случиться, — мысленно произнес он. — Каракатице не хватало изворотливости». Он попытался разобраться в случившемся. «Каракатица не могла убить омара, — у нее для этого не было никакого оружия. Омар мог убить каракатицу, — он прекрасно вооружен. Каракатице нечем было питаться, перед омаром была добыча — каракатица. К чему это должно было привести? Существовал ли другой исход? Нет, она была обречена», — заключил он, уже подходя к дому.

Пламя любви нельзя раздуть по желанию, как угли в камине. Если огонь угас — значит, все кончено.

Чтобы стать предметом восхищения, нужно чего-то достигнуть в жизни

Ее постигла участь многих женщин - она пыталась высокий идеал подменить более скромным, но видела, что все усилия напрасны.

Все, к чему мы стремимся в известной мере относится к области грез.

В бурю хороша любая гавань.

Человечество одурманено религией, тогда как учиться жить нужно у жизни, и профессиональный моралист в лучшем случае фабрикует дешевый товар.

Как страшно выглядят мечты, когда они претворяются в действительность.

Какая ты ханжа, говорила она [мать] – в общем, судя по тону, не без удовольствия. Ей нравилось, что она себя ведет возмутительнее, чем я, что она яростнее бунтует. Подростки всегда кошмарные ханжи.

Есть могущество в непристойных перешептываниях о властях предержащих. Есть в этом наслаждение, и шаловливость, и секретность, и запретность, и восторг. Как заклинание. Непристойности умаляют их, принижают до общего знаменателя, и тогда можно иметь с ними дело.

Как просто в ком угодно выдумать гуманность.

Проблема была не только в женщинах, говорит он. Основная проблема была в мужчинах. Им ничего не осталось.

Ничего? спрашиваю я. Но у них же…

Им ничего не осталось делать, говорит он.

Могли бы деньги зарабатывать, отвечаю я — довольно колко. Сейчас я его не боюсь. Трудно бояться человека, который сидит и смотрит, как ты мажешь руки кремом. Опасно такое бесстрашие.

Этого мало, говорит он. Слишком абстрактно. Я хочу сказать, им ничего не осталось делать с женщинами.

То есть? спрашиваю я. А «Порносборные» как же? Они же были повсюду, их даже на колеса поставили.

Я не о сексе, говорит он. Хотя секс тоже, секс чересчур упростился. Пошел и купил. Не было такого, ради чего работать, ради чего бороться. Есть тогдашняя статистика.

Знаешь, на что больше всего жаловались? На неспособность чувствовать. Мужчины даже разочаровывались в сексе. И в браке.

А теперь чувствуют? спрашиваю я.

Да, говорит он, глядя на меня. Чувствуют. Он встает, обходит стол, приближается ко мне. Встает сзади, кладет руки мне на плечи. Я его не вижу.

Я хочу знать, что ты думаешь, говорит его голос у меня из-за спины.

Я мало думаю, легко отвечаю я. Он хочет доверия, но этого я ему дать не могу. Сколько ни думай, пользы, в общем, никакой, правильно? говорю я. Что бы я ни думала, это ничего не меняет.

Только поэтому он и может мне все это говорить.

Да ладно, говорит он, чуть надавив ладонями. Мне интересно твое мнение. Ты достаточно умна, у тебя наверняка есть мнение.

О чем? спрашиваю я.

О том, что мы сделали, говорит он. О том, как все получилось.

Я совсем-совсем не шевелюсь. Я пытаюсь очистить сознание. Я думаю о небе в безлунную ночь. У меня нет мнения, говорю я.

Он вздыхает, расслабляет ладони, но они по-прежнему лежат у меня на плечах. Он прекрасно понимает, что я думаю.

Лес рубят — щепки летят, говорит он. Мы думали, можно сделать лучше.

Лучше? тихонько переспрашиваю я. Он что, думает, так — лучше?

Лучше никогда не означает «лучше для всех», отвечает он. Кому-то всегда хуже.

Не все в жизни можно выбирать, но можно научиться принимать все как данность.

Я отказывалась вставать на ноги, потому что под ними уже больше не было почвы. И неба, в котором я парила, теперь тоже не было. Я оказалась зажата между двумя каменными плитами. Могильными? Может быть.

Я уверена, что Швейная Машинка облегчила бы человеческие страдания ничуть не меньше, чем сотня сумасшедших домов, — а может быть, и намного больше.

Дедушка говорил: «Одно дело — постоянно рисковать своей жизнью, и совсем другое — лаять на прохожих из-за высокого забора».

И если бы даже его повесили, а меня – нет, хоть я больше и не желала с ним оставаться и боялась его, я всё же не хотела его предавать. В предательстве есть что-то низменное, и я слышала, как его сердце билось рядом с моим, и хотя я его не любила, это всё же было человеческое сердце. Так что я не хотела, чтобы по моей вине оно умолкло навсегда.

Есть тюрьмы, где тебя держат в камере годами, и ты не видишь ни деревьев, ни лошадей и ни единого человеческого лица. Говорят, от этого улучшается цвет кожи.

Разница между человеком цивилизованным и бесчеловечным извергом – сумасшедшим, например, - возможно, заключается в тонком барьере добровольного самоограничения.

Я верую в надежду для всех, и она преображает Вечность в обитель безмятежности, в великолепный чертог, а не в бездну и ужас. И, веруя так, я столь же ясно отличаю преступника от его преступления, сколь искренне прощаю первому, питая отвращение ко второму. И потому, что я верую так, жажда мести никогда не терзает мое сердце, унижения не заставляют мучиться стыдом, несправедливость не гнетет меня слишком уж сильно.

Жадность слушателя опережает речь рассказчика.

Это надругательство над природой - не любить его

Они и не понимают, как они красивы. И все-таки эти молодые раздражают. У них, как правило, ужасная осанка, а судя по песням, они только ноют и предаются пороку; улыбайся и терпи кануло в прошлое вместе с фокстротом.

Присутствие Ангела не спасает от кошмаров?

Я понимаю, что жить со мной невозможно (я себя знаю), но во всех остальных отношениях я не сделал ни единого движения, не сказал ни единого слова, за которое мог бы краснеть.

Можно верить в людей, пока ты молод, пока мир - создание твоего воображения. Позже неизбежно приходит чувство отвращения, не потому что общество так уж плохо, а потому что ты никак не можешь надеяться, что дело кончится бодром. В какой бы системе ты ни оказался, тебя ждет гибель...

Единственная победа, которая не вызывает у меня сомнений, это победа, заложенная в силе зерна. Зерно, брошенное в чернозем, уже одержало победу. Но должно пройти время, чтобы наступил час его торжества в созревшей пшенице.

Не перебивайте человека, который кует железо, пока оно горячо, это неучтиво.

- Вы считаете нас сумасшедшими, но это не так, - сказал капитан.
- Напротив, я вовсе не считаю всех вас сумасшедшими. - Психиатр направил на капитана маленькую указку. - Только вас, уважаемый. Все остальные - вторичные галлюцинации.

А теперь - выше голову! Пойдём играть в веселье.

Их желания никогда не больше того, что они уже знают.

Прости, что тебе досталась такая жизнь. Спасибо, что мы притворяемся вместе.

Я недвусмысленно высок. Я не знаю женщин, которые были бы выше меня.

— «Но это был не конец света», — сказал Дедушка.
— «Конец. Просто он не пришел».
— «Почему он не пришел?»
— «Это и был урок, который мы вынесли из всего происшедшего: Бога нет. Вон сколько людей в окнах. Ему пришлось заставить от нас отвернуться, чтобы нам это доказать».
— «Что если это было испытанием вашей веры?» — сказал я.
— «Я не могу верить в Бога, который испытывает веру таким образом».
— «Что если это было не в Его власти?»
— «Я не могу верить в Бога, который не властен такое остановить».
— «Что если все это было делом рук человека, а не Бога?».
— «В человека я тоже не верю».

Каждый родитель, потерявший ребенка, когда-нибудь вновь находит повод засмеяться.

Крутейшая игра, в которую мы с папой иногда играли по воскресеньям, называлась «Разведывательная экспедиция». Иногда «Разведывательные экспедиции» были жутко простые, как когда он сказал, чтобы я принес ему что-нибудь из каждого десятилетия двадцатого века (я проявил сообразительность и принес камень), а иногда запредельно сложные и могли тянуться неделями. В нашу последнюю экспедицию, которая так и не кончилась, он дал мне карту Центрального парка. Я сказал: «И?» Он сказал: «Что «и»?» Я сказал: «Подскажи ключ». Он сказал: «Кто сказал, что он есть?» — «Ключ всегда есть». — «Это наукой не доказано». — «Значит, никакого ключа?» Он сказал: «Если только отсутствие ключа не ключ». — «Отсутствие ключа — это ключ?» Он пожал плечами, как будто понятия не имел, о чем я его спрашиваю. Я это обожал.

«Если на то пошло, - сказал я Джеральду, - можно изготовить запредельно длинный лимузин, чтобы задняя дверца была напротив маминой ПЗ, а передняя - у входа в твой мавзолей, лимузин длинною в жизнь». Джеральд сказал: «Да, но если у всех будет по такому лимузину, никто никогда ни с кем не встретится, правильно?» Я сказал: «Ну и?»