Вообще говоря, ни одна империя, созданная насильно или ненасильственно, не была лишена этого свойства – контроля над массой коренного населения через им подобных.

Я пыталась вставлять хорошее. Цветы, например: где бы мы были без них?

Мы - общество, подыхающее от избытка выбора.

Но люди сделают все на свете, только бы не признать, что их жизни бессмысленны. То есть бесполезны. Бессюжетны.

Обычное дело, говорила Тетка Лидия, — это то, к чему привык. Может, сейчас вам не кажется, что это обычно, но со временем все изменится. Станет обычным делом.

Миг предательства хуже всего, миг, когда понимаешь без тени сомнения, что тебя предали: что некий человек настолько желает тебе зла.
Будто в лифте, который обрезали сверху. Падаешь, падаешь и не знаешь, когда ударит.

… Для женщины волосы важнее таланта или его отсутствия.

Когда тебя втягивает в колодец познания, у тебя нет иного выхода, как падать, узнавая все больше и больше, но не становясь ничуточки счастливее.

Пока он пишет, меня тянет к нему, вернее, не меня тянет, а он сам тянется ко мне и как бы пишет у меня на коже — но только не карандашом, а старинным гусиным пером, и не его стволом, а самим оперением. Словно бы сотни бабочек расселись у меня на лице, и они нежно складывают и расправляют крылья.

Мэри сказала, что некоторые называют это Евиным проклятием, но сама она считает, что глупо так говорить, ведь настоящее Евино проклятие — терпеть бестолкового Адама, который, чуть что, все сваливает на Еву.

Хирург может разрезать брюшную полость и продемонстрировать селезенку. Мышцы можно вырезать и показать молодым студентам. Однако нельзя препарировать на столе человеческую душу или наглядно показать работу головного мозга.

Впервые я испытала сладость мести: пряным вином показалась она мне, согревающим и сладким, пока его пьёшь, - но оставшейся после него терпкий металлический привкус вызывал во мне ощущение отравы.

Дети способны испытывать сильные чувства, но не способны разбираться в них. А если даже частично и разбираются, то не умеют рассказать об этом.

На снимке счастье, в истории – нет. Счастье – застекленный сад, откуда нет выхода. В Раю не бывает историй, ибо не бывает странствий. Что движет историю вперед по извилистому пути? Утраты, сожаления, горе и тоска.

Что мне от тебя нужно? Не любви – я не осмелюсь просить так много. Не прощенья – ты не в силах его даровать. Значит, мне нужен слушатель; тот, кто поймет меня.

Мир - это когда все вещи пребывают на своих местах и обретают истинный смысл, отчетливо проступающий сквозь их внешнюю оболочку. Когда они составляют часть чего-то большего, нежели они сами, как различные соли земли, соединившиеся в дереве.

Того, кто знает, что такое сказка - не обманешь!

Роботы ждали – взрослые без воспоминаний детства.

Жить было невыносимо, но умирать еще невыносимее. Невыносимо было воображать, как она занимается с кем-то любовью, но так же невыносимо было этого не воображать.

И если мы действительно устремлены к светлому будущему, не надлежит ли нам сначала заглянуть в свое прошлое и примирить себя с ним?

Я не плохой человек. Я хороший человек, которому выпало жить в плохое время.

... звёзды - это серебряные шляпки гвоздей, которыми тьма приколочена к небосводу.

Я нажал на звонок. Она не ответила, и тогда я открыл дверь сам, потому что она ее никогда не запирает, хотя я считаю, что это небезопасно, потому что иногда люди, о которых думаешь хорошо, на поверку оказываются не такими хорошими, как хотелось бы.

Он твердил, что всё будет хорошо. Я была ребенком, но знала, что всё хорошо не будет. Он не был обманщиком. Он был отцом.

Я вдохнул в себя мир, поставил его с ног на голову и выдохнул обратно в форме вопроса: «Я тебе нравлюсь?»

- Я знаю об этом здании, потому что люблю его.
- Но почему именно это здание?
- Разве это любовь, если знаешь ответ?

Я спросил, как она относится к тому, что в городе вместе с миллионерами живут бездомные.
«Нормально отношусь», — сказала она,«Можешь мне не верить, но я тоже когда-то была идеалисткой». Я спросил, что значит «быть идеалисткой». «Это значит жить в соответствии со своими убеждениями». — «Вы больше так не живете?» — «Есть вопросы, которые я больше не задаю»

Мы забрели куда-то, шаря перед собой руками, но не для того, чтобы что-то найти, а чтобы никого не подпустить близко

Это нормально — не разбираться в себе.

Меня не волновало, сможет ли он меня полюбить. Меня волновало, сможет ли он во мне нуждаться.

Жестокость - не только умышленное причинение излишних страданий, но и равнодушие к ним.

Бюстгальтер был хороший, эластичный и призванный, согласно телевизионной рекламе, придавать женщине уверенность в тех местах, где она больше всего в этом нуждается.

Весь смак вечеринок в том, чтобы не убирать после, а убраться прочь.

Все средства хороши в любви, войне и уклонении от налогов.

Православная вера действительно сложна для разума, поэтому человеку вполне допустимо верить сердцем.

Его отличал острый ум, а профессиональная изворотливость и эгоизм придавали ему сходство с рысью или хорьком.

... всякая стоимость исчисляется в зависимости от основной - стоимости золота.

Зерно всякой жизненной перемены трудно постигнуть, ибо оно глубоко коренится в самом человеке.

Кто-то однажды обмолвился: «Судья, душою преданный концернам». И таких судей множество.

Один сильный человек всегда уважает другого.

Губернатор подумал, что этот финансист похож на новый, только что отпечатанный доллар - так он был вылощен, опрятен, свеж.

Взаимное влечение и физическая близость составляют столь неотъемлемую сторону брака и вообще всякой любовной связи, что почти каждая женщина следит за проявлениям чувства у своего возлюбленного примерно так, как, скажем, моряк, плавание которого зависит от погоды, следит за барометром.

Все мы – рабы могучего созидательного инстинкта.

Чужая душа – потемки, и, как ни стараемся мы понять друг друга, нам это редко удается.

Как ни прискорбно, но надо признаться, что большинство любовных союзов не выдерживает натиска житейских бурь, и только истинная любовь — это полное органическое слияние двух существ — способна противостоять всему, но она-то обычно и заканчивается трагической развязкой.

Или порой, еще любя, еще падая, ты просыпаешься среди ночи, когда лунный свет льется в окно на его спящее лицо, и тени в его глазницах темнее и бездоннее, чем днем, и думаешь: кто знает, чем они заняты сами по себе или с другими мужчинами? Кто знает, о чем они говорят или куда, вероятно, идут? Кто скажет, кто они на самом деле? Под их повседневностью.
И скорее всего, ты подумаешь тогда: а вдруг он меня не любит?

Меня зовут не Фредова, у меня другое имя, которым меня теперь никто не зовет: запрещено. Я говорю себе, что это не важно, имя — как телефонный номер, полезно только окружающим; но то, что я себе говорю, — неверно, имя важно. Я храню знание этого имени, точно клад, точно сокровище, и когда-нибудь я вернусь и его откопаю. Я считаю, оно похоронено. У этого имени есть аура, как у амулета, заклятие, что хранится с невообразимо далекого прошлого. Я лежу по ночам на узкой кровати, зажмурившись, и это имя, не совсем недосягаемое, трепещет перед глазами, сияет в темноте

Казалось, у них был выбор.
Казалось у нас тогда был выбор.
Мы - общество, подыхающее от избытка выбора.

Но бедняжкам хотелось многократного оргазма и чтобы земля уходила из-под ног - а также чтобы им помогали мыть посуду.

Решила, что раз я наконец соизволил пригласить в своё жилище, то и в душу непременно должен отомкнуть дверь?