Если другие люди будут знать, что ты чувствуешь, то ударят с такой силой, что подняться уже не сможешь.

Понимаю, легче делать вид, что боли не существует, однако ты носишь ее с собой, точно невидимый валун. А раз валун невидимый — никто не поможет, и в какой-то момент он тебя раздавит. Люди даже не поймут, что случилось.

К дьяволу мысли! К дьяволу рассуждения! И мораль — туда же! Последний раз.

Бабушка отчаянно, вновь и вновь, повторяла мне: никаких монстров не существует. Но это, конечно же, было ложью. Они существуют. Они ходят среди нас. Иногда они живут с нами под одной крышей. Только зовутся они — людьми.

— Я должна презирать тебя, — выговариваю едва слышно. — Ты ничего никому не должна.

В комнате стало жарко. Дым. Огонь. То, чего она боялась больше всего на свете. Огонь. Все, что угодно, только не огонь. Лучше умереть от выстрела.

Да, он с Драконом – одно целое, но где гарантия, что Дракон погибнет вместе с ним? А если все-таки двое: он и Дракон? А вдруг тот уцелеет? Где гарантия, что, уцелев, Дракон не тронет его?

Грэм пытался влезть в шкуру Дракона. Он силился разглядеть его сквозь слепящий блеск предметного стекла микроскопа и лабораторных пробирок, увидеть его очертания сквозь сухие строчки полицейских протоколов, представить его лицо в извилистых линиях папиллярного узора. Старался как мог.

Если вы дилетант, то кто же тогда специалист? Разве не вы поймали меня тогда, а, Уилл? Вы хоть сами-то знаете, как это у вас получилось?

Грэм чувствовал себя человеком, взбирающимся все выше и выше в крохотном вагончике американских горок. Вот вагончик замер на головокружительной высоте, и, перед тем как соскользнуть вниз, Грэм сказал вслух: – Придется повидаться с Лектером.

Квентин Тарантино полюбил кино с детства. Еще будучи школьником, он проводил свободное время перед телевизором, поглощая сериалы, киноклассику (фильмы с Эбботтом и Костелло), а также произведения авторов Нового Голливуда (Николс, Бурмен…). Первым рабочим местом Тарантино — и как тут не подумать о провидении? — стал кинотеатр.

В конце 1950-х — начале 1960-х годов французский кинематограф пережил период обновления. Словно весенний дождь прошел над крышами Парижа. Появились молодые режиссеры, влюбленные в кино и страстно жаждущие перемен — как в искусстве, так и в жизни. Как правило, они придерживались левых взглядов, а потому весьма скептически относились к буржуазии и любым проявлениям буржуазности в культуре.

При производстве фильмов Голливуд, как и положено фабрике, следовал четким правилам и алгоритмам. Отсюда ориентация на жанровое кино, клише и актерские амплуа — героев-любовников, роковых красавиц и т. д. Если в Старом Свете художники предпочитали не связывать себя жанровыми условностями, то их голливудские собратья всецело на эти условности опирались — и ощущали себя вполне комфортно.

— Господи, ты на сколько дней сюда собралась? У меня вырвался смешок. — Там всего четыре книги. Я не могла выбрать. Они все канючили: «Ханна, возьми нас с собой! Не оставляй нас дома одних. Нам тут так грустно. Мы любим тебя».

Память — наша совесть. Мы учимся быть людьми, ошибаясь и получая шрамы. Без памяти мы уничтожим друг друга и самих себя. С потерей памяти Лео лишился шрамов на сердце, которые делали его хорошим человеком...

Когда в мире, где чудовища прячутся в стенах дворцов, появляется кто-то, способный истребить чудовищ, этот кто-то становится героем, которым все восхищаются.

пустоту во мне может заполнить лишь Лео.

Мы рождены, чтобы носить маски, быть кем-то другим — только тогда нас любят: когда мы соответствуем ожиданиям, не пугаем своими больными душами.

Когда в мире, где чудовища прячутся в стенах дворцов, появляется кто-то, способный истребить чудовищ, этот кто-то становится героем, которым все восхищаются.

Иногда выход можно найти лишь во тьме, когда кажется, что спасения нет.

«Что я творю? Зачем? Для чего я толкаю своего сына прямо в пропасть? Но я действительно не знаю, как ему следует поступить, чтобы результат не оказался разрушительным. Разрушительным для всех нас, но в первую очередь – для самого Юрки».

Выполнять указания Каменской было трудно. Петру каждую секунду хотелось обернуться, да и Карине еле-еле удавалось держать себя в руках. - Думаешь, за нами кто-то следит? - тревожным голосом спросила она уже в тысячный, наверное, раз. И Петр, тоже в тысячный раз, терпеливо повторил: - Не факт. Как раз это сегодня и проверяют. - Но зачем? Какая может быть цель у этой слежки?

В комнате повисла могильная тишина. Карина вдруг поняла, что сделала непростительную, просто ужасающую глупость. Куда она полезла? Зачем? Возомнила себя великим следователем, имеющим право задавать такие вопросы! Она что, с ума сошла? Она все испортила. Вот дура!

«Вот она, закономерность бытия,– Ты разрушаешь жизни творческой интеллигенции, запрещаешь спектакли, фильмы и книги, увольняешь режиссеров и актеров. Ты уничтожаешь возможность заниматься делом, которому человек посвятил всего себя, вложил душу и здоровье, много чем пожертвовал, и само дело тоже уничтожаешь. Но проходит всего пятьдесят лет – и твоего имени уже никто не знает и не вспоминает".

- Там явно какая-то месть, - говорил Абрамян, сверкая яркими темными глазами. – Ты только представь: на рояле свечи расставлены, догоревшие, конечно, к тому моменту, как все обнаружилось, рядом на кушетке покойничек лежит, на груди фотография какой-то девахи и записка по-иностранному. На столе пустая бутылка из-под водки, а в мусорке упаковка из-под импортного лекарства.

На грудь, широкую и массивную, положить фотографию. Сверху, строго по диагонали черно-белого прямоугольного снимка, поместить узенькую полоску бумаги с короткой надписью, сделанной печатными буквами. Окинуть глазами сцену. Кажется, все идеально. Безупречно. Прощай, Владилен Семенович. Покойся с миром.

Не задавай вопросов, если не хочешь услышать ответы.

Мертвые тянут живых вниз.

Сердцу нельзя приказать, нельзя навязать любовь.

Ничто не заменит любовь и тепло родителей

Разве одно касание может вызывать столько необъяснимых чувств?

Наверное, это черта цыганского характера — делать все, о чем просит твоя душа.

Сейчас все в твоих руках, но я хочу, чтобы ты сделала правильный выбор. Возможно, я не могу дать тебе беззаботную роскошную жизнь, я не могу тебе дать положение в обществе, но я могу дать тебе заботу, семью и любовь. Это должно перевесить все материальные ценности. Выбор за тобой.

Любовь — это не просто слово. Любовь — это физические проявления, это трепет, это момент неловкости, это румянец на щеках.

Свет вспыхнул, ослепляя. Где-то с грохотом отлетел кусок панели. Это была не турель. Это был небольшой, на гусеничном ходу, робот-разведчик, похожий на те, что используются для инспекции тоннелей. Из его корпуса торчала антенна. Он не был вооружён. Он был… глазом.

Игнат Калинов смотрел своему наставнику в глаза. Он видел в них боль, правду, одержимость, жертвенность. И свою собственную тень. Тень человека, которым он мог бы стать, если бы боль от потери отца и разочарование в системе съело его изнутри, как ржавчина.

Он посмотрел на приоткрытую дверь. За ней был Захаров. За ней была правда о «Снежном Щите». За ней был конец их миссии. И, возможно, конец их самих. Он сделал глубокий вдох, почувствовал, как холодный металл приклада его «Вереска» упирается в щёку. Время вышло. Пришёл час Протокола.

Прапорщик Леонов, старый афганец, стоял на коленях в снегу. Он не пытался укрыться. Он снял шлем, и его седые, коротко стриженные волосы мгновенно покрылись инеем. Он смотрел в небо, в белую муть, откуда сыпалась смерть, и что-то кричал.

Ответом был четвёртый разрыв ОФ-843. Ближе. Его подбросило взрывной волной, отшвырнуло назад, в сугроб. Удар о лёд был тупым и безболезненным. Сознание поплыло. В ушах звенело. Он попытался встать, но его нога, правая, не слушалась. Он посмотрел вниз. Комбинезон ниже колена был разорван в клочья.

Третий разрыв пришёлся точно в центр их крошечной, заблудившейся вселенной. Захаров увидел, как сержант Морозов, тот самый, что только что ругался на «Пульс», просто исчез. Не упал, не крикнул — рассыпался в кровавый туман, смешавшийся с ледяной пылью.

Колька, пытаясь поймать падающую голову, неловко повернулся вокруг своей оси и осел на пол. Мозги остались ясными, зрение тоже, ничего не двоилось в глазах, соображал Колька, как и раньше, но не мог пошевелить и пальцем.

Паша извлек из кармана перчатки, скинул тряпку, ухватив труп за волосы, поднял голову, опустил веки, осмотрел. Глубокие царапины успели подсохнуть, но все равно выглядели свежими. Паша сдернул с гвоздя полотенце, зажал им горло бутылки, опрокинул дном кверху, раз, другой. Тщательно протер проспиртованной тканью каждую царапину…

Вот тут Тархов и вылетел из сторожки, и получилась глупая драка. Тархов был старше, сильнее, Яшка – злее и ловчее. Битва выходила страшная и нешуточная: в пыли дороги клубился шар-колесо из рук, ног, голов, вылетали из этого месива жуткие слова и кровавые сопли.

Внезапно Колька увидел, что старик вообще остановился, встал столбом, уронил свою поклажу – пальто и портфель, выставил руки, потом заболтал ими, как бы что-то отталкивая. И вдруг без крика, без звука упал прямо на дорогу.

Шор машинально осмотрела, проверила подмышки, пошарила на затылке – следов укусов нет. Есть еще пах, но лезть туда времени нет. Гулой скоро умрет. По-человечески сказала бы: не трогайте, пусть уж дома. Но она распорядилась: - В машину. В центральный госпиталь, здесь не откачаем.

Сердце главврачебное упало, закатилось в самый беспросветный угол. Под врачебной ложечкой засосало от ужасного предчувствия: неведомые твари приезжали на взрослых, и впивались в детей. Взрослых больных было немного, а маленькие шли чередой.

Крылов перехватил пистолет и вышиб ногой дверь. Шагнув через порог, он увидел связанную Аню Свиридову, которая сидела на стуле и с ужасом пыталась отодвинуться от тёмной фигуры перед ней.

Дальше всё стало развиваться стремительно – девушка попыталась как можно быстрее спуститься по лестнице, но Григорий – этот огромный человек, сделал пару шагов к лестнице и тут же схватил Анну за рукав. Она вскрикнула, когда он потянул её на себя, но многого сделать не успела.

Как только она закончила писать, в соседней квартире открылось окно – девушка чётко услышала звук открывающихся рам, а затем – раздался глухой удар, судя по всему, о землю. Затем окно закрылось, и в квартире Алексея вновь все стихло. Девушка успела подбежать к окну и заметила быстро удаляющуюся от гостиницы фигуру в плаще.

Мощный взрыв на мосту, который только-только начали восстанавливать между улицами Большой Советской и Беляева, прогремел в 10 часов утра. Деревянные каркасы и балки, по которым можно было пройти пешком, моментально ушли под воду, унося с собой жизни десятков человек, в это время бывших на мосту.