Пилоты держали машины низко, над самыми кронами деревьев. Шелестов поправил вещмешок и чуть повернулся на своей части сиденья, чтобы край кабины не врезался в бок. Он сейчас больше думал о том, как летчики смогут сесть в кромешной тьме. Садиться придется не на аэродроме, а в чистом поле.

Нырков распахнул закрытую створку ворот и влетел во двор. Он едва успел увернуться от мчащейся на него машины. Пуляевский даже не притормозил перед воротами, бампером протаранил второй створ ворот и вылетел на дорогу. Савин услышал, как засвистели колеса, когда Пуляевский выруливал из проулка, затем все стихло.

Савин замер. Английская шерсть, костюм из Англии, коричневый цвет – все сходилось! «Понимают ли они, что Эмма держит в своих руках улику, которая на долгие годы упрячет ее мужа за решетку?» – пронеслась в голове капитана мысль.

– Милиция! Хозяева, откройте! Мужчина вздрогнул от неожиданности и бросил встревоженный взгляд на дом. «Странно, что первая реакция посмотреть на дом, а не на калитку, – снова отметил про себя Савин. – Посмотрим, что будет дальше».

Савин слушал, и мысленно пытался представить, что на самом деле произошло на шоссе. Он был согласен с судмедэкспертом, что убили жертву не здесь. Скорее всего, тело привезли на машине и сбросили в кусты. Но зачем? Кому и чем мог насолить молодой (Савин склонялся к тому, что жертве не более тридцати лет) ничем не примечательный парень?

Стараясь двигаться так, чтобы не затоптать возможные следы, Савин добрался до кустов. Ноги, обутые в кеды, он увидел еще издали. Подойдя ближе, он, как и Леонид, раздвинул ветки. Сомнений не было: мужчина в кустах был мертв, и смерть его наступила не от естественных причин.

Леониду пришлось вернуться к кустам. Сначала он пару раз окликнул мужчину, затем постучал носком ботинка по кедам незнакомца. Не дождавшись реакции, Леонид раздвинул кусты и отшатнулся: мужчина лежал лицом вверх, глаза его были открыты: Леонид понял, что мужчина мертв.

Бой был скоротечным. Сосновский и Пряхин короткими очередями добили тех немцев, которые пытались уйти на нижнюю тропу, спасаясь от огня. Через пару минут все стихло. Остались только распростертые на камнях трупы, да притихшие румыны, которые так и не поняли, что произошло.

Если бы Шелестов со своими ребятами вышел из пещеры на десять минут раньше, все они попали бы под плотный огонь. Спрятаться здесь негде, отступать некуда. Назад в пещеру, так немцы сразу забросают ее гранатами. Спина похолодела.

Михаил повернул голову и похолодел. Подскакивая на камнях к его ногам прикатилась немецкая граната на длинной ручке. Он знал, что у немецких «колотушек» запал горит дольше, чем у советских, до шести секунд. Но если гранату бросил опытный солдат, он мог ее и придержать.

Михаил приподнялся над камнями и дал три короткие прицельные очереди. Один немец опрокинулся на спину, пуля угодила ему точно в лоб, второй свалился на бок и замер в нелепой позе. Третий юркнул за камни и пополз в сторону.

Сухой треск автоматной очереди заставил Буторина и Когана остановиться. Они оглянулись и, не увидев Сосновского, поняли, что произошло. Вторая очередь и тут же в ответ - целый хор очередей «шмайсеров». Сквозь треск выстрелов был слышен злобный лай собак.

Мария обернулась, не глядя, дважды выстрелила в сторону Кирхнера и бросилась назад, по тому пути, по которому пришла. Но, увидев немцев на тропе, остановилась как вкопанная, крутя головой. Ситуация была безвыходной.

– Руки вверх! – раздался крик откуда-то сверху. – Бросай оружие, это милиция! «Ах ты милый», – с усмешкой подумал Шелестов, повернув голову и увидев паренька лет шестнадцати. Тот держал автомат ППШ и целился в него, стоя на склоне.

Опытный водитель из числа оперативников с Лубянки разогнал машину и выпрыгнул на ходу, через несколько секунд сработал радиозапал по сигналу, который передали из едущей следом машины. Триста граммов взрывчатки на переднем сиденье сработали как надо.

Церемониться они не стали. Дрыгая ногами и имитируя слабое сопротивление, Сосновский дал запихнуть себя в фургон, успев, правда, бросить взгляд на неизвестного в пальто, стоявшего возле своей машины и наблюдавшего за скандалом.

Кузин поднял руку до пояса и было неизвестно, что он собирался сделать: поднять выше и вытереть рукавом испарину со лба или откинуть полу пиджака и достать пистолет. Но пальцы Шелестова сомкнулись железным обручем на кисти его правой руки: – Спокойно, Степан Артемьевич!

Коган протянул руку поляку, пожал его сильную ладонь и завел мотор автомобиля. Машин в городе в это время суток было мало, да и сомневаться в том, что Станислав Радкевич мог не заметить за собой слежку, было наивно.

Света в окнах не было, в Москве соблюдалась светомаскировка, но Буторин все же рассмотрел ноги человека, сидевшего за кованными открытыми наполовину решетчатыми створками ворот. Шляпа валялась рядом, руки безвольно опущены, а с виска на щеку стекала кровь.

Майор медленно оглянулся, приняв рассеянный вид, при этом внимательно рассматривая пространство, стараясь подметить каждую мелочь. На зрение он не жаловался, но, даже сейчас офицер не мог предположить, где их «хвост». Неужто так умело спрятались, что даже они, разведчики с опытом, не могут никого засечь?

Тут же справа и слева поднялась стрельба. Это оживились те, кто отделились от их группы. Стрелял Юргис, стреляли оставшиеся с ними бойцы. Напарникам ничего не оставалось, как палить из револьверов наугад в темноту, в то время как остальные «братья» вели огонь из немецких автоматов.

Звуки выстрелов, которые раздались где-то далеко, резко отрезвили. Майор тут же остановился и, едва не положив по своей армейской привычке руку на бедро, принялся крутить головой по сторонам. Капитан напряжённо всматривался в темноту.

Все четверо выскочили из-за стеллажей неожиданно. Сторож немного опешил от появления незнакомцев, что сыграло им на руку. Но, старик, похоже, и впрямь был не промах: Паша отлетел на добрых пару метров. Остальным пришлось повозиться. Спустя какое-то время, старик лежал на топчане, во рту у него был кляп, руки и ноги связаны веревкой.

Николай оказался прав. Обладавший чутким сном капитан, проснулся среди ночи от звуков выстрелов, звучавших где-то далеко, вскочил с кровати и кинулся к дорожному мешку, в котором у него лежал пистолет.

Василий и Николай многозначительно переглянулись. Линию поведения они выбрали правильно: бродя по улицам городка, нет-нет, да и оглядывались по сторонам, старались держаться подальше от патрульных милиционеров, да и придали себе вид людей настороженных.

— Видишь, ворсинки вокруг отверстия приглажены, как при ожоге. Судя по пуле, я ее достал, это ТТ. Семь-шесть-два. Либо диверсанты, либо наши стреляли, тут не угадать. Но стреляли в упор, тут и ожог на одежде и сама рана со следами внутри стружки. Патрон-то большой.

Они стартовали одновременно. Семен из-под дуба, а убийца, перекатившись по земле в сторону от Тамары к дому. Чуть-чуть не успел, но в этот раз Серабиненко был уверен, что догонит. По движениям, по фигуре, он понял, что это не тот, с кем он столкнулся на крыше.

Семен снова вспомнил Лохштед. И то, как лежали немцы на холодном каменном полу замка, как будто спали. Он еще подумал, что так скорее всего и было, кто-где упал там и умер. У них на лицах не было следов мук, агонии. Просто заснули. Кто-то лежал с открытыми глазами, те, кого смерть застала у костра, окостенели сидя.

Враг был не только за спиной, но еще и под землей. Стреляли из подвалов. Из амбразур бомбоубежищ из окон, подвалов… И никто не знал, кто может ждать за углом. Старик с гранатой или ребенок с вальтером.

Чтобы успокоить самого себя он встал и обошел здание. Да. Такой декор шел с другой стороны здания, он был прав. Значит, фельдшера убили, положили под балкон и добили камнем, чтобы скрыть след от удара в висок.

Тело явно двигали. Крови вокруг раны нет, значит, вытекла где-то в другом месте. Раны на голове, особенно прижизненные сильно кровоточат. Семен обратил внимание на губы и руки убитого. Кожа на пальцах – черная, на кончиках и вокруг ногтей слезает. Как при сильном обморожении.

Огонь невыносимо больно жалил лицо, норовя опалить волосы и ресницы, языки пламени тянулись к нему, желая получить новую добычу. Лейтенант закрыл глаза, наклонил голову и ринулся вперед. Раз - удар шпалы выбил нижние доски, так что горящая башня со стоном накренилась вбок. Сквозь треск огня донесся голос Василича: - Сашка, назад!

Канунников напрягся всем телом. Как только шаги загремели совсем рядом, лейтенант прыгнул что было сил на немца и свалил его на землю. Автомат отлетел в сторону. Александр со всей силы вогнал лезвие ножа в шею, потом еще раз и еще. На руки хлынула теплая струя крови, тело под ним трепыхнулось и затихло. Мертв.

В какой-то момент Канунникову показалось, что больше нет сил копать. Истощенное тело гудело от усталости все сильнее, желая лишь одного - растянуться прямо на голой земле и отдохнуть. Но при виде мертвеца на него нахлынула дикая злость на убийц беззащитного человека. Ярость придала Александру сил, он вонзил каменное острие в рыхлую землю, потом еще и еще.

Уже блестели на солнце германские штальхельмы, солдаты в серо-зеленой форме суетились между деревьями. Они подходили все ближе и ближе, Александр уже мог рассмотреть орла на пряжках ремней. Перед ручьем цепочка рядовых с автоматами замерла, не решаясь замочить ноги в холодном потоке.

План сработал, впереди свобода! Позади на заборе, на тюремном пятачке, в двух шагах от колючей проволоки, змеящейся вдоль всего лагеря, лежали десятки тел. Мертвые сокамерники – заключенные блока «С», тоже советские офицеры. Они знали, что шанс вырваться на свободу невелик, что повезет лишь единицам, и все равно решились на побег.

За спиной Александра глухо застучали десятки босых ступней, раздались крики охраны и выстрелы с вышек. С треском разлетелись стекла в прожекторах от полетевших в них камней - дворик накрыла темнота. Теперь охранники стреляли в движущуюся темную массу человеческих тел, штурмующих забор, наугад, вслепую.

Бой шел примерно двое суток назад, даже не бой – побоище. Противник обошел позиции обороняющегося батальона, ударил с тыла.

Немец был в настоящем ужасе – он не мог поверить, что это не сон. Он беззвучно хлюпал ртом, лицо побагровело, выступили вены на висках. Влад отдувался, но делал свою работу. Глаза врага потихоньку закатывались, движения слабели

Брякнул металл – видимо, фляжка. Но – не у немцев! Шубин чуть не выругался. Кому там не лежится?! Ногу свело, а подождать полминуты – никак?!

«Действовать только ножами, никакой стрельбы, - заблаговременно предупредил Шубин, - скрытно подбираемся, пока наши шуты гороховые немчуру ублажают. Нападаем одновременно – их пятеро и нас пятеро…»

Унтер-офицер отметил движение краем глаза, но реакция запоздала. Метнулось что-то страшное, оскаленное, в бесформенной мешковине цвета лесной зелени! Острый нож вонзился в бок, продрал до кишок. Дыхание перехватило, свет померк. Обмякшее тело повалилось в траву.

Перебежчики заискивающе улыбались, по-щенячьи смотрели в глаза. Они стеснительно мялись, совали немцам листовки – те, и впрямь, считались пропуском в плен.

Человек тихо вскрикнул, но тут же ловко вывернулся и с размаху ударил Савельева прямо в нос. От боли перед глазами поплыли звездочки, и все же Алексей превозмогая боль, сумел размахнуться и врезать противнику. Кулак уткнулся в густые волосы. С размаху Савельев прыгнул вперед и свалил беглеца.

Алексей Савельев, наконец, очнулся от шока, он стоял с зажатыми ручками прожектора, который освещал место гибели его товарищей. Заминированное здание мельницы развалилось от двух взрывов, завалив осколками и обломками стен тела смершевцев.

Он успел наставить дуло автомата в темноту, как вдруг ослепительная багровая вспышка ударила его в лицо, опрокинула будто куклу и отнесла на несколько метров назад. Черная башня мельницы с оглушительным грохотом треснула и разлетелась во все стороны, заваливая периметр вокруг обломками досок и раскаленными осколками.

Договорить он не успел, грохнула крышка, закрывающая вход в подполье, застучали сапоги Горченко, спускающегося в подпол, а у самого лейтенанта вдруг будто граната в голове взорвалась от сильного удара Авдеихи, который она нанесла чугунком.

У Грошева на шее набухала кровавая полоса рваного разреза. Сам задержанный сжимал в залитой кровью руке осколок. В разбитое стекло завывал ноябрьский ветер. Бывший офицер и немецкий агент разбил стекло, пока никого не было в кабинете, и перерезал себе горло.

Алексей заспешил к кабинету, долго возился с ключами, потому что ему мешала кружка, полная кипятка. Наконец, скрипучая створка распахнулась от толчка плечом, лейтенант шагнул внутрь и ахнул – пол, стены и окно были залиты кровью. На полу лежал извивающийся в судорогах Грошев. Его тело тоже было залитой алой жидкостью.

Сотрудник сидел за рулем, но в какой-то неправильной позе: использовал руль как подушку. Второй сидел на пассажирском сиденье, тоже помалкивал. Влад приоткрыл дверь, потряс водителя за плечо. Тот не шевелился. Сгусток желчи вырос в горле. Он потянул его за шиворот, и водитель откинулся затылком на спинку сиденья. В полумраке заблестели мертвые глаза.