Псу на заднем дворе меняют клички так часто, что в конце концов Адри называет его лишь псом. Это нормально. С этим псом Адрия даже ощущает нечто общее — с самого детства они с матерью сменили так много домов и отчимов, что запоминать имя Адри, возможно, и не имело смысла. Во всем этом хаосе она могла быть просто «девочкой».

Ведь на самом деле это не ее выбор, просто некоторые ярлыки так плотно въелись в кожу, что Адрия перестала чувствовать, где заканчивается отполированная чужим вниманием гладь ярлыка и начинается ее кожа. Ведь если от ярлыка не получается избавиться, гораздо проще сделать вид, что так и задумано.

«К черту», — думает Адрия, потому что, если ее путь — падение, она насладится этим падением назло всему миру.

Иногда ей кажется, что весь мир против нее. Иногда она мечтает, чтобы новый день не наступил, потому что новый день несет лишь новую боль.

Безучастное выражение лица заставит каждого поверить, что Адрия Роудс не цепляется за прошлое. Всем своим видом она с вызовом диктует одно: ей не больно. Ей все равно на произошедшее.

Агати достигла прогалины посреди оливковой рощи, а затем и руин. Она увидела на земле тело. Тело женщины, лежащее в луже крови. Сумрак скрывал очертания лица. А на передней части платья виднелись три отверстия от пуль. На плечи женщины была накинута темно-красная шаль, которая местами стала черной от крови.

Я рад, что наш вечер сохранился у меня памяти. Как мы втроем хохотали до слез. Я рад этому светлому воспоминанию… Сложно поверить, но через двадцать четыре часа один из нас будет мертв.

Никос озадаченно нахмурился, размышляя над сценой, свидетелем которой невольно стал. Он собирался пойти дальше, но вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Никос замер. Он тут не один. Кто-то еще прятался неподалеку, во тьме, и следил за Кейт.

Было что-то странное в том, как он смотрел на Лану. Агати обратила внимание на этот взгляд раньше, когда Никос встретил их на причале. Сама Лана ничего не заметила. Но Агати увидела. И увиденное ей очень не понравилось.

Кстати, у острова тоже есть имя – Аура. Он назван в честь греческой богини прохладного утреннего воздуха и бриза. Приятное имя, которое не отражает ни истинную жестокость ветра, ни характер самой богини. Аура была младшим божеством, спутницей Артемиды. Мужчин она не любила и убивала их ради забавы. Когда у нее родились сыновья-близнецы, одного из них Аура съела; второго успела похитить Артемида.

О чем это я? Прошу прощения, как выясняется, держать свое мнение при себе и лишь пересказывать события – задача весьма непростая. И тем не менее я обязан справиться, иначе мы никогда не доберемся до острова – не говоря уже о самом убийстве.

– Все столько ждут от Бена, – стараюсь говорить непринужденно. – Я просто помогаю, чем могу. – Я ценю твою помощь. – Бен тоже пытается говорить непринужденно. У меня получается лучше.

Тебе никогда не хотелось разбить голову родителям? Я вот пару раз думала об этом. Это же нормально, да?

– Я полностью вовлечена. Не терпится узнать, сделала я это или нет.

Лампа на столике рядом с креслом не новая. Она тут стоит сколько я себя помню. Это длинный керамический цилиндр, довольно тяжелый. Но не слишком тяжелый. Я могла бы поднять его, замахнуться и треснуть папу по голове. Может, лампа даже не сломалась бы. Она выглядит прочной. Мама будет рада – раз эта лампа стоит тут уже столько лет, наверное, она ей нравится… Но вот беспорядок после она не оценит.

– Как думаешь, удастся отпроситься с работы? – Меня уволили. – А, отлично! То есть, как жаль, – торопливо добавляет она. – Ты же знаешь, мне не нравилась та работа. – Тогда беру свое сочувствие назад. Поздравляю с увольнением.

Действительно ли никто не верит Люси Чейс? Она и правда что-то скрывает, или же жители Пламптона уже пять лет обвиняют в убийстве невинную женщину? Давайте узнаем. Меня зовут Бен Оуэнс, это подкаст «Слушай ложь», где мы раскрываем ложь и добиваемся правды.

А вдруг в мастерскую заглянул бы кто-то из девчонок? Тогда бы весь план рухнул. По твоей теории, ему надо было дождаться, пока у двойника вырастет борода, да еще учить его рисовать. – А рисовать-то зачем? – А как же? Ведь Хэйкити художник. Странно, если человек слоняется по мастерской, не беря в руки ни кисть, ни карандаш. Или станет рисовать огурец, а получится тыква… Ужас!

– Э-э… это замечательно, – произнес я с запинкой. Митараи почувствовал неладное. – Нет, это действительно большое дело, – продолжил я. – Чтобы за один вечер так продвинуться вперед… Надо иметь исключительные способности. – Так вот оно что… – Что? – Ты хочешь сказать, что я не первый? Кто-то додумался до этого раньше меня?

Когда речь идет о предумышленных убийствах, у преступника обязательно есть четкий мотив. Если мотив удается определить, дело, как правило, рано или поздно раскрывают. Но с убийствами в семействе Умэдзава проблема как раз и заключается в мотивах, вернее, в их отсутствии. В «убийствах Азот» мотива нет ни у кого, кроме Хэйкити Умэдзавы, которого самого убили.

– А если предположить, что ваза не была орудием убийства? – Это невозможно. Конфигурация раны на голове Кадзуэ полностью соответствует форме вазы. Нет никаких сомнений. – А что если убийца – женщина? Она могла инстинктивно протереть вазу и поставить на место. Для женщин такое вполне возможно.

Одна из главных причин, запутывающих дело Умэдзавы – я имею в виду не только убийство Хэйкити, но и то, что произошло с его семьей, – состоит в том, что Ёсио и Хэйкити были похожи друг на друга, как близнецы. Это раз. И второе: у убитого Хэйкити кто-то отрезал бороду.

– Но как преступник умудрился убить Хэйкити в запертой комнате? – А-а… ты про это… – страдальчески скривившись, протянул Митараи. – Трудно определить, кто это сделал… – Я сейчас не о преступнике. Меня интересует способ. Как можно убить человека в помещении, запертом изнутри на замок? – Ну, с этим-то как раз все просто. Достаточно подвесить кровать под потолком.

Едва они это сделали, как громадная глыба скатилась на тропу, ударила в нее, словно молот в наковальню – весь склон загудел от этого удара – затем прокатилась над прижавшимися к скале путниками и помчалась дальше, вниз, в долину.

А ведь ему уже надо было думать о том, где и когда этот тайный враг Вершининых нанесет новый удар – и что это будет за удар. В одном Гуров не сомневался – новый удар обязательно будет.

Важнее была психологическая характеристика человека, уничтожившего клумбу. «Итак, это человек, который все свои акции продумывает заранее, - размышлял Гуров. – Он действует последовательно, не спеша, и все доводит до конца. Получается портрет законченного маньяка. Это плохо, очень плохо…»

Гуров осмотрел «фальшивые» прутья. При внимательном рассмотрении оказалось, что кто-то поработал здесь автогеном. Прутья были аккуратно отрезаны от основной части ограды и стояли просто потому, что их воткнули в землю. Когда Гуров вынул все четыре прута, образовалось отверстие, через которое легко мог пролезть человек.

- Мне сейчас позвонили из городского ГИБДД. Говорят, что на шестом километре сочинского шоссе авария со смертельным исходом. У «Лендкрузера» на повороте отказали тормоза, и он врезался в отбойник, а затем его вынесло на встречную полосу. И они продиктовали номер машины. Это наш номер! Я сейчас еду туда!

Егор Васильевич, как военный человек в прошлом, сразу все понял. Он дернул мою жену за руку, повалил ее на пол, а мне крикнул: «Стреляют! Кто-то стреляет из парка!» Я понял, в чем дело, и бросился в парк. Навстречу мне прогремел еще один выстрел, пуля пролетела рядом с моей головой.

Эта история, овеянная солеными ветрами Бора-Бора, продувающими ветхие остатки бунгало, сохранилась в моем сердце навсегда.

Нельзя играть роль в жизни, а уж тем более - в любви. Будь собой и всегда слушай сердце, даже если следовать его зову больно и очень тяжело.

Страсть стихает, но любовь бессмертна.

И тем не менее, все равно остаются вещи, которые не купишь ни за какие деньги мира.

Мы все рискуем. В отношениях двоих не существует страховки.

Привыкший все обдумывать и просчитывать, я оказался сбит с толку, когда лишь раз встретился с ней глазами.

Я честно призналась самой себе, что его слова мне были приятны. Но холодный разум остужал горячее сердце, напоминая, что слова – это лишь слова, и можно сказать, все что угодно.

У понятия обычного и необычного грани очень и очень размыты. Что заурядно для одного человека, для другого совершенно ново и необыкновенно.

Но человек так устроен, что постепенно привыкает ко всему. И даже к боли потери. Она не уйдет, просто со временем ты научишься с ней жить и дышать.

Бросок, а потом грохнул взрыв, взметнувший в воздух землю вперемешку с травой и старой хвоей. И сразу же Будан вскочил на ноги и, прикрываясь деревом, стал расстреливать поляков с фланга. Крики и ответная стрельба огласили лес.

Мотыль тут же сдвинул в сторону флажок предохранителя, обхватил ствол пистолета зимней шапкой-ушанкой, которую припас заранее и нажал на спусковой крючок. Сухой щелчок бойка прозвучал тихо и безнадежно. Мотыль так побледнел, что это стало заметно даже в темноте.

Мотыль стоял босиком и в исподних штанах. Одной рукой он придерживал дверь, вторую держал за спиной. Сосновский подумал, что там мог быть пистолет, но потом увидел конец топорища.

Осмотревшись во временном лагере «окруженцев», Сосновский понял, что они тут делали и зачем разжигали костер. В кустах валялись жерди самодельных носилок и окровавленная простыня. А еще на краю поляны виднелся холмик свежей могилы.

Мужчина держал в руках немецкий «шмайсер» и тут же вскинул его, увидев человека в советской военной форме. Оперативник опередил своего противника и короткой очередью свалил его.

Николай, вскрикнув и схватившись за бедро, рухнул на землю и прокатился по траве. Буторин упал с ним рядом, прикрывая собой и стреляя короткими очередями. - Зацепило, - простонал партизан. – Вот сволочи! Нога…

Есть кое-что, неподвластное предсказаниям так называемых экстрасенсов: ты.

Я не боюсь этого места. Я не боюсь учиться думать как убийца, и я не боюсь тебя.

Нет ожиданий — нет разочарований.

Люди это люди, но, хорошо это или плохо, большую часть времени они являлись для меня просто головоломками: простые и сложные головоломки, кроссворды, загадки, судоку. Ответ всегда существовал, и я не могла остановиться, пока его не находила.

Если у этого парня есть внутренний бойскаут, то у меня — внутренний фламинго.

Город был притихший и неподвижный – неповоротливый, тяжеленный куль, ведь в нем помещались и я сам, и мое счастье.