...ты предпочитаешь гнаться за любым, кто носит спортивную форму и способен сохранить тебе имя, вместо того чтобы заботиться о тех, из-за кого это имя вообще засияло.

Я ушла, чтобы защитить свое сердце. А он подумал, что я использовала его?

— …Если ты сама так легко сбежала, почему не можешь поверить, что он сделал то же самое? Если боишься любви, почему не можешь предположить, что и он боится ее, но уже по своим причинам?

Моя душа знает, что любовь всегда оборачивается болью и одиночеством.

Нельзя отдать только половину своего сердца. Это все равно что отдать его разбитым. Нет, ты должна подарить его целиком…

Никто не мог знать чужое горе, не испытав его, даже если бы это было возможно, не все бы реагировали одинаково на одну и ту же боль.

Он был темным, как ночь. Настолько темным, что знал: любой, кто приблизится и вдохнет его жизнь, будет дышать смолой вместо кислорода. Может быть, поэтому мужчина не позволял людям узнавать себя слишком близко. Это было запрещено. Все о нем должно оставаться большой тайной, которую следовало похоронить под землей, когда придет время.

— Если ты бабочка, то я дождь, который смачивает крылья этой бабочки, — все так же спокойно произнес он. — Ты хочешь быть свободной, быть спасенной, Камешек. — Каран сделал паузу и глубоко вздохнул. — Ты хочешь летать. — И? — спросила я, медленно открывая глаза. — Бабочки с мокрыми крыльями не могут летать, малышка.

— А что, если я потерплю неудачу? — Даже если птица перестанет летать, небо всегда останется там, где оно есть. Ты, главное, не сдавайся.

— Мы все живем во тьме, — сказал мужчина приглушенным голосом, потому что его лицо уткнулось в мою шею. — Но главное — уметь видеть звезды в темноте.

Мне было очень спокойно внутри ледяной глыбы, в которой я пряталась. Может, все органы были заморожены, может, кровь бурлила в жилах, но снаружи все было в порядке. Единственное, что могло дать горячее сердце, — это боль.

Знаешь, смертные говорят, что и на солнце есть пятна. Вот и Владыка Дня неидеален. Но тебе придется принять меня таким, какой я есть, потому что я больше тебя не отпущу.

Тебе не будет больно, потому что я буду рядом и отведу от тебя любую напасть, счастье мое.

А еще лгу самой себе: не чудовища не умеют любить, а именно я. Но вопрос в том, хочу ли учиться?

Разве это не любовь? Безусловная, бескомпромиссная, безоглядная. Когда готов умереть за другого, потому что мир без него внезапно схлопывается и перестает иметь смысл.

Даже лукавить не буду — всегда охотно покупала подобные книги. И хоть любовь в них часто бывала трагичной, заставляя меня орошать страницы слезами, устоять перед очарованием повествования я не могла. И верила, что однажды такое случится и со мной. Но у меня все будет по-другому. Так и вышло: я, Никчемная Ю, повстречала бога и отдала ему свое сердце.

Выбор! Знал бы кто, как я ненавижу это слово. А еще долг! Они не ведомы мне, потому что хаос не делает выбор и никому ничего не должен.

– Даже если ты выживешь, неужели думаешь, что тебя вот так запросто отпустят? – прошипела она. – Женщине никогда не позволят почувствовать это. Я попыталась схватить ее за руку, но она увернулась. – Что ты имеешь в виду? – Женщине никогда не позволят почувствовать власть, – выдавила Сюин, отводя взгляд.

– Ты уже проиграла, – процедил он сквозь зубы. – Нет. Я не сдамся, пока не одержу победу.

Он произнес мое имя так, словно оно было проклятием.

Я осмелилась ступить в этот мир, веря в то, что в нем есть место чуду, что жизнь за стенами моих покоев может быть удивительной и превзойдет даже мои самые смелые мечты. Да, жизнь оказалась невероятной, а еще отвратительной, жестокой и жуткой. Но я все равно не собиралась от нее отказываться!

Теперь я поняла, почему меня называли чудовищем. Считалось неестественным, чтобы женщина имела такие амбиции, но ведь я существовала. И мое существо-вание являлось моим правом по рождению, и именно это было моим оправданием.

На самом же деле я хотела доказать, что, будучи женщиной, могу превзойти мужчин. Что я тоже могу стать частью этого братства. Что я тоже могу быть свободной.

Жизнь с тобой — лучшее, что со мной происходило, Сера.

Когда я смотрю на ее фотографию, все встает на места. Все равно что надеть очки и впервые увидеть все ясно. Я не просто влюбляюсь в нее. Я уже влюбился. Какое‑то время назад.

И тут я понимаю, что стресс, который я испытывал, не имеет ничего общего с хоккеем. Я первоклассным образом проецировал на него свой страх. Потому что больше всего на свете я боюсь не этого. Я боюсь потерять Серафину.

Иногда я думаю, что просто не способна быть чьей‑то единственной. Слишком громкая, слишком неорганизованная, слишком экстравагантная, слишком беспорядочная.

Серафина отличается той красотой, которая завладевает вниманием, а после уже не позволяет отвести глаз.

Я хочу провести с тобой жизнь. Детали могут меняться, но важнее всего, чтобы ты была счастлива и здорова, Сер. Мы сделаем так, как лучше для тебя, чего бы это ни стоило.

Если бы родственные души существовали, то ты была бы моей.

Я чуть не потерял тебя, Пайпер, и это было бы самой большой ошибкой в моей жизни, потому что нам суждено быть вместе.

Она была всем, чего я когда-либо хотел и чего никогда не мог себе позволить.

Послушай, мы будем бороться — это лишь малая часть, но мы всегда будем вместе. Я всегда буду бороться за тебя и за нас.

Я буду дальше совершать ошибки, но обещаю: если ты позволишь, я буду любить тебя больше всех на свете. Ты всегда будешь самым важным человеком в моей жизни, и я с радостью переверну весь мир ради твоего счастья.

Ты видела мои самые уязвимые и ранимые стороны и все равно любила меня.

Желание бороться не гарантирует полного выздоровления, это всего лишь первый шаг к нему. Это осознание. Пощечина и напоминание, что у каждого из нас есть то, что можно потерять, и настоящий прорыв заключается в тяжелой борьбе.

Ты всегда погружен в свои мысли, боишься следующего момента и того, что последует за ним. Но все, что мы должны делать, — это беречь тех, кто у нас есть.

Единственное, что сильнее страха, — это наше упорство в преодолении его.

Твои трудности меня не пугают. Твои недостатки не заставляют меня бежать в другую сторону. Они, наоборот, заставляют меня бороться вместе с тобой.

Наше время здесь — это подарок, а любовь — награда, если нам повезет найти ее.

— Никто не рождается сильным, Кэл. Никто. — Придвигаясь ближе, я украдкой бросаю взгляд на напряженные черты его лица и продолжаю более уверенным голосом: — Но мы все рождаемся борцами. И порой мы боремся ради того, чтобы стать сильными.

То, что я чувствую к Данте… «влюбиться» — это просто пламя свечи. А Данте как пылающее солнце прямо в моей груди. Оно светит так ярко, так ослепляюще, что я едва могу это вынести. Оно может гореть миллионы лет и не потухнуть.

Я понимаю потребность в секретах. Я понимаю, что правда может быть такой болезненной, что куда легче жить в выдуманной реальности, в которой вопросы людей не ранят тебя, ведь они — часть истории. Очень просто рассказывать о себе, когда ничто из того, что ты говоришь, не является правдой.

Она прекрасна. Мечтательна. И печальна. Да, она печальна, и я знаю это. Потому что все эти годы она стремилась ко мне, так же как я стремился к ней. Мы были две половинки одного целого, оторванные друг от друга, корчащиеся от боли и истекающие кровью, жаждущие воссоединения.

Простить ее — это не выбор. Я должен это сделать. Я не смогу жить иначе. Потому что я не могу жить без нее. Я пытался много раз, и это не сработало. Ради нее я опущусь на колени и проползу по битому стеклу.

Вряд ли можно перестать скучать по людям, которых ты потерял. Возможно, однажды боль поутихнет. Но пока этого не случилось.

Я люблю тебя так… словно я уничтожил бы любого, кто посмеет встать между нами. Словно я сжег бы весь мир дотла, если бы пришлось.

— Я буду делать так, как хочу, — выдохнула я. — Нет. Это моя работа — защищать тебя.

Я ощутила то же, что чувствовала с Ханом, когда впервые встретила его. Желание остаться. Желание быть любимой.

— Наша жестокость измеряется не размером наших зубов или когтей, Клэр, а тем, как мы защищаем близких нам людей.