Едва они это сделали, как громадная глыба скатилась на тропу, ударила в нее, словно молот в наковальню – весь склон загудел от этого удара – затем прокатилась над прижавшимися к скале путниками и помчалась дальше, вниз, в долину.

А ведь ему уже надо было думать о том, где и когда этот тайный враг Вершининых нанесет новый удар – и что это будет за удар. В одном Гуров не сомневался – новый удар обязательно будет.

Важнее была психологическая характеристика человека, уничтожившего клумбу. «Итак, это человек, который все свои акции продумывает заранее, - размышлял Гуров. – Он действует последовательно, не спеша, и все доводит до конца. Получается портрет законченного маньяка. Это плохо, очень плохо…»

Гуров осмотрел «фальшивые» прутья. При внимательном рассмотрении оказалось, что кто-то поработал здесь автогеном. Прутья были аккуратно отрезаны от основной части ограды и стояли просто потому, что их воткнули в землю. Когда Гуров вынул все четыре прута, образовалось отверстие, через которое легко мог пролезть человек.

- Мне сейчас позвонили из городского ГИБДД. Говорят, что на шестом километре сочинского шоссе авария со смертельным исходом. У «Лендкрузера» на повороте отказали тормоза, и он врезался в отбойник, а затем его вынесло на встречную полосу. И они продиктовали номер машины. Это наш номер! Я сейчас еду туда!

Егор Васильевич, как военный человек в прошлом, сразу все понял. Он дернул мою жену за руку, повалил ее на пол, а мне крикнул: «Стреляют! Кто-то стреляет из парка!» Я понял, в чем дело, и бросился в парк. Навстречу мне прогремел еще один выстрел, пуля пролетела рядом с моей головой.

И тем не менее, все равно остаются вещи, которые не купишь ни за какие деньги мира.

Мы все рискуем. В отношениях двоих не существует страховки.

Привыкший все обдумывать и просчитывать, я оказался сбит с толку, когда лишь раз встретился с ней глазами.

Я честно призналась самой себе, что его слова мне были приятны. Но холодный разум остужал горячее сердце, напоминая, что слова – это лишь слова, и можно сказать, все что угодно.

У понятия обычного и необычного грани очень и очень размыты. Что заурядно для одного человека, для другого совершенно ново и необыкновенно.

Но человек так устроен, что постепенно привыкает ко всему. И даже к боли потери. Она не уйдет, просто со временем ты научишься с ней жить и дышать.

Бросок, а потом грохнул взрыв, взметнувший в воздух землю вперемешку с травой и старой хвоей. И сразу же Будан вскочил на ноги и, прикрываясь деревом, стал расстреливать поляков с фланга. Крики и ответная стрельба огласили лес.

Мотыль тут же сдвинул в сторону флажок предохранителя, обхватил ствол пистолета зимней шапкой-ушанкой, которую припас заранее и нажал на спусковой крючок. Сухой щелчок бойка прозвучал тихо и безнадежно. Мотыль так побледнел, что это стало заметно даже в темноте.

Мотыль стоял босиком и в исподних штанах. Одной рукой он придерживал дверь, вторую держал за спиной. Сосновский подумал, что там мог быть пистолет, но потом увидел конец топорища.

Осмотревшись во временном лагере «окруженцев», Сосновский понял, что они тут делали и зачем разжигали костер. В кустах валялись жерди самодельных носилок и окровавленная простыня. А еще на краю поляны виднелся холмик свежей могилы.

Мужчина держал в руках немецкий «шмайсер» и тут же вскинул его, увидев человека в советской военной форме. Оперативник опередил своего противника и короткой очередью свалил его.

Николай, вскрикнув и схватившись за бедро, рухнул на землю и прокатился по траве. Буторин упал с ним рядом, прикрывая собой и стреляя короткими очередями. - Зацепило, - простонал партизан. – Вот сволочи! Нога…

Автоматически он перевел взгляд в то место, где висела камера, и не увидел привычного красного глазка на стене. Значит, камеры сейчас везде отключены. «Может, это какой-то знак? – подумалось Виктору. – Не стоит ли мне добраться до катеров и попытаться уплыть с острова?»

Ян-Эрик и Сигве ворвались в комнату как разъяренные тигры, и Дале сразу же схватил русского за грудки. Виктор поднял обе руки вверх и начал отходить вглубь комнаты, не оказывая норвежцам никакого сопротивления.

Ларсен был выше и физически сильнее Виктора, который хотя и по роду своей деятельности был крепким, но навыками рукопашного боя не владел. Норвежец же, будучи военным, таким умением обладал и поэтому легко скинул с себя Малюкова. Вскочив, Ларсен пнул Виктора в живот, заставив скрючиться от боли и тем самым выиграв для себя время.

Он не успел договорить, потому что Виктор ударил его кулаком в челюсть, и Ларсен упал на кровать. Он хотел вскочить и броситься на Малюкова, но тот показал ему на видеокамеру и процедил по-русски: – Только попробуй.

– Савелий, прыгай! – крикнул Теплицкий Трифонову, когда увидел, что сани, нырнувшие в щель, дернули и потащили за собой снегоход. Снегоход от рывка подпрыгнул и стал переворачиваться, заваливаясь назад. Савелия ударило грудью о руль с такой силой, что перехватило дыхание. Еще мгновение, и он вместе с машиной полетел следом за санями.

В воде его сразу же окружили с трех сторон люди в гидрокостюмах, с водными пистолетами и гарпунами в руках, и жестом указали, в какую сторону ему следует плыть. Немного погодя ему, опять же жестами, велели подозвать к себе Беляша и Зосю и дать им команду следовать с ними.

Город был притихший и неподвижный – неповоротливый, тяжеленный куль, ведь в нем помещались и я сам, и мое счастье.

Не было бы столь великим мое блаженство, когда я научился ездить на велосипеде, если бы на нем я не покорял новые земли.

Нам никогда не удается полностью вспомнить что-то забытое.

Страх – это благословение. Так ты можешь чувствовать, что еще живой

Каждый имеет право прожить свою боль и горечь так, как хочет того его душа.

Спасение загубленной души может привести к погибели собственной.

— Ты слишком смелая для феи, Касандра. — Я не смелая – мне просто нечего терять в этой жизни.

Но кто сказал, что после того, как умирает душа, она перестает любить?

Любовь — это свобода. Любовь — это вера в своего партнёра. Любовь — это то самое хрупкое чудо, которое надо напитывать магией верности, нежности и страсти.

Александра все стояла и никак не могла очнуться. Столь многое сейчас прояснялось, так четко отделялось важное от сора, так ярко виделась мелочная бессмысленность страхов, обид и разногласий, ведь жизнь — вот она, хрупкая, конечная, прекрасная, разве можно тратить ее на подобную глупость?

Вы — воплощение всего того, что, как я был уверен, мне не нужно, но теперь я уже ни в чем не уверен, вы спутали мне все мысли. Я только знаю, что мне хочется быть с вами, говорить и слушать, даже если это означает лететь по огненному мосту или скакать на крыше неуправляемой кареты.

Ни одна женщина не заслуживает, чтобы ее ломали.

— Посылая меня снять с сосны ваше мяукающее чудовище, вы забыли упомянуть, что сосна живая и весьма недовольная… — Однако тебе удалось с ней договориться! — На мое счастье, она понимала по-немецки и тоже оказалась поклонницей Канта…

Вид ее, уязвимой в минутной искренности, столь отличной от обычной отстраненности или недавнего гнева, поразил Петра. Захотелось немедля упасть на колени и обещать все, только бы уберечь эту трогательную, тайную слабость самой сильной женщины, что он встречал в своей жизни.

Секрет успешной дипломатии в том, чтобы скрывать не только свое незнание, но и лишнее знание — это Петр уяснил как дежурный генерал и адъютант самого Кутузова. И как человек, однажды неудачно помолвленный.

я вижу сон, но мне кажется, будто это явь, и я должен повидаться с людьми, существующими только в моей памяти

Подумать только, до чего забавно читать о душе, о которой давненько не говорили, во всяком случае, в течение сороковых годов, а теперь она, похоже, снова в моде, ее заново открывают и обсуждают, я не католик, но верю в существование души в жизненном, коллективном смысле, может, в духе Спинозы

Как бы там ни было, я понял, что на моем родном итальянском Реквием у меня не получится, мне нужен какой-то другой язык: язык — вместилище разума и чувств.

За раскуроченными грузовиками объявились вооруженные люди. Те самые, «раненые». Вся компания вырядилась в советские фуфайки. И как отличать от своих?

О колонне знали. Часть группы изображала раненых, другие засели в леске, а минометы схоронили заранее, или захватили советскую батарею, о чем в сводках пока не значилось…

Замыкающий грузовик горел. Кузов разнесло, из кабины вырывалось пламя. Под колесами лежали несколько тел. Бойцам НКВД особенно не повезло – не в том месте и не в то время оказались.

В голове взрывались фугасы. Заложило уши, и было странно наблюдать, как бежит, увязая в снегу, беззвучно разевает рот водитель полуторки. Пули рвали фуфайку, он извивался, снова беззвучно кричал.

Шубин перекатился через разболтанный борт, плюхнулся в грязь, перемешанную со снегом. Заныли отбитые ребра. Кто-то прыгал рядом с ним, кто-то не успел. Кричал народ в соседних машинах, хлопали выстрелы, трещали очереди.

Шквал огня ударил по бортам грузовых машин. Цель маскарада была ясна: внезапным огнем отсечь охрану, а потом расправиться с бензовозами. Но об этом не время думать…

Что ж, с вашим-то лицом никто бы не стал вас винить, если б вам захотелось проводить больше времени дома.

Мне вовсе не обязательно быть одной против целого мира. Если только я сама этого не захочу.