Кажется, на ее губах мелькнула легкая улыбка? Мой взгляд задержался на них, и в этот приятный момент я подумал о том, какими они могли бы быть при поцелуе.

Французская Ривьера никогда не разочаровывала. Здесь тебя всегда ожидали новые открытия и новые чудеса.

Я, конечно, не эксперт в таких делах, зато перечитала целую гору любовных романов. По-моему, у вас именно тот случай, когда советуют: “Выскажи ему, что у тебя на сердце”.

Море и горы – эти противоположности удивительно красиво дополняли друг друга. Мое сердце забилось быстрее. Это была любовь с первого взгляда.

Я до сих пор не совсем верила, что действитель- но нахожусь здесь — в одном из красивейших горо- дов Французской Ривьеры, в колоритной квартирке над морем. На расстоянии вытянутой руки от своей мечты.

– Роан… Это всего лишь я. Он застыл в футе от меня; глаза сверкали золотом, зубы удлинились, превратившись в острые клыки. Отблески пламени дрожали на могучем теле. Зарычав, он втянул носом воздух, и вокруг резко похолодало. На его голове выросли рога цвета слоновой кости. Он вот-вот раскроется целиком, примет истинный облик...

Габриэль распростерся на спине, вокруг него растекалась сверкающая кровавая лужа. Одна из банши вгрызлась в его шею, и мое сердце замерло. Столько крови на тротуаре… Горе ударило в грудь с такой силой, словно в меня врезался товарняк. Я не могла дышать. – Нет! – заорала я.

Лондонский Камень маячил в витрине, притягивая все ближе. Я не могла объяснить, зачем пришла. Камень пугал, наполняя мой череп жуткими воплями. И все же я жаждала испытать тот темный восторг, который охватил меня, когда я дотронулась до Камня. Его мощь заглушила мои собственные мысли. Мне нужно лишь, чтобы крики стали достаточно громкими.

Я была пикси – наполовину фейри. Меня трижды жалили пчелы, у меня аллергия на бананы. Я была профайлером. Моей первой любовью стал парень по прозвищу Блейз , который подводил глаза и играл на гитаре. Я была пиявкой страха. И подменышем.

– Сиофра, – медленно произнес я. – А что с ней? – Она исчезла. – Я сделала глоток вина. – Но не умерла. Элвин стал жевать медленнее, его глаза сверкнули странным оранжевым цветом: – Да ну? Говори потише. У меня хороший слух. Я понизила голос: – Она в ловушке. В ловушке между зеркалами. И все еще жива.

Я судорожно вздохнула, нащупала отражение, соединяясь с ним, и представила прежнюю Кассандру. Ту, которая считала себя человеком, агентом ФБР, помогавшим ловить серийных убийц. Которая поднимала на смех само слово «магия»...

– Когда листья закружатся и опадут, когда ветер развеет лепестки бегонии, – страшилище грациозно провело в воздухе рукой, словно натягивая невидимую муслиновую вуаль, – когда океан высохнет, а небо растеряет всю свою голубизну, когда солнце и луна погаснут, а дети покинут свои дома… – Рука медленно опустилась. – Я все равно буду любить тебя.

В эту ночь сердце Фан Му жаждало риска. Казалось, все его тело напитано силой, которая вот-вот вырвется наружу, и он даже надеялся, что в этот самый момент убийца подглядывает за ним в темноте, выжидая удобного момента для нападения. А он проявит бдительность и нанесет убийце смертельный удар…

Словно в середине солнечного дня на залитой солнцем земле вдруг появилась темная тень. Она имеет смутные очертания, но вместе с тем твердую текстуру; вы слышите ее дыхание, чувствуете ее взгляд и даже ощущаете слабый запах крови.

Он чувствовал страх. Этим утром все боялись. Умрет ли кто-нибудь еще? Чья очередь будет следующей? А Фан Му боялся себя.

– Почему ты мне не сказала? Женщина поднимает на него удивленные глаза. – В смысле не сказала? Ты разве не видел мою записку? Юноша застывает.

Фан Му увидел в толпе Четвертого брата и дернул его за руку: – Что случилось? Тот обернулся и уставился на Фан Му, не произнося ни слова. – Что происходит? Туалет снова засорился? – Фан Му посмотрел на окружающую толпу. – Уже не в первый раз, не так уж интересно… Старший брат из комнаты 351 покачал головой и тихо сказал: – Кажется, это Чжоу Цзюнь. Он умер в туалете…

От увиденного внутри сыщика все похолодело. Он увидел себя с ножом на кухне в тот момент, когда возвращал отмытую от крови улику на подставку. По снимку невозможно было понять, возвращает он нож или наоборот, вынимает. Попался, Пинкертон! Это капец!

Стас наблюдал за умиленными расшаркиваниями фотографа перед супругой, взирал на его сюсюканья-причмокивания, и вдруг поймал себя на мысли, что все выглядит настолько органично, что – не придерешься. Кроме одного – небольшого розового рубца на ушной раковине. И этот рубец постоянно притягивал взгляд.

Он вдруг почувствовал, что еще немного, и упадет рядом с мертвой Леной, ноги у него неожиданно подкосились. Шприц в руке покойницы поменял свое положение! Стас отлично помнил, в какую сторону торчала игла, когда труп был только обнаружен – в сторону ног. Сейчас игла была направлена в сторону головы!

Стас взглянул на жену и оторопел: таких бледных дрожащих губ и бегающих глаз он у нее не помнил: – Д-да, с-скорее всего, ее… от-травили. Точнее п-покажет только вскрытие.

Бледная учительница лежала на постели со сложенными на груди руками. Голова была повернута в сторону окна, голубые глаза словно пытались что-то рассмотреть за морозным стеклом. Подойдя ближе, Стас, все еще не веря в случившееся, разглядел зажатый в ее руке шприц.

Нельзя сказать, что конфликт с хозяином довел его «до ручки», каким-то неведомым чутьем он чувствовал, что их ссора – не самое страшное, что происходит в эти минуты. Это всего лишь отвлекающий фон, на котором творится такая мерзость, о которой и подумать-то страшно.

– Это научная разработка! – обиделся Илья. – Ее действие построено на отрицании действия. Ни один нормальный человек не станет запихивать в себя плод размером с кулак! И каждая психически адекватная личность спросит себя, каким образом челюсти связаны с умом. Вот вам и ответ! Тот, у кого мозгов нет, начнет выполнять задание. Ваш Дегтярев не может считаться здоровым!

Я сделала вид, что увлечена едой. В институте, где училась Дашенька, имелся лишь один интересный для студентки предмет, “Фольклор и сказки народов мира”. Я прочитала массу преданий, притч, небылиц и хорошо поняла: “Фраза мой дом - моя крепость” должна звучать иначе. Как? Если жена крепость семейной жизни, то муж в ней узник!

Мафуня сладострастно умыла меня, потом неожиданно легко вспрыгнула на ограждение. – Немедленно вернись на балкон, – занервничала я. Собаченция тихо гавкнула и… перебралась мне на плечи. Пальцы разжались, я рухнула с лестницы. Полет занял долю секунды, но за это время Дашенька успела проститься со всеми, кого любит, приготовилась шмякнуться об землю, потом увидеть Ангелов.

В душе каждой личности есть захоронка мрака. И у самых добрых, любящих всех людей она есть. Это состояние души, когда вы так устали, что нет сил видеть даже горячо любимого человека.Именно в такие минуты появляется захоронка мрака, формируется без вашего желания. Из нее вылетает энергетический шар. Сгусток мысленной плазмы ударяет в того, кому вы его отправляете.

– Не о том речь, – отмахнулся психиатр. – Вы нормальный? – Конечно, – кивнул полковник. – И кудрявый, – хихикнул Розов. – Следует признать, что шевелюра слегка потеряла пышность, – решил продемонстрировать критическое отношение к себе Дегтярев. – Но до лысины мне еще полвека. Я покосилась на блестящую, словно бильярдный шар, макушку Александра Михайловича и промолчала.

Страшненькие тортики самые вкусные.

Как я могла защитить себя, если все, чего я хотела, — это свернуться калачиком у него на коленях на ближайшие несколько вечностей?

— Мы действительно не умеем следовать правилам. Даже тем, которые сами придумали. Может быть, конкретно тем, которые сами придумали.

— Вчера я говорил всерьез, Ви. Я хочу, чтобы ты была моей во всех смыслах этого слова. Чем бы это для нас ни закончилось.

— Не вини меня за ту боль, что причинила себе сама.

— Я все отработаю. Буду твоей лучшей фейковой девушкой. — Ну, это не сложно, потому что ты будешь первой.

Футбол — та жизнь, которую я выбрал. Ради возможности играть я стерплю любую боль.

У меня было столько возможностей, и я ни разу ими не воспользовалась. Потому что была трусихой. И эгоисткой. Я боялась, что отец накажет меня. И еще больше я боялась, что Себастиан меня бросит.

— Я бы сделала что угодно, чтобы все исправить. — Что ж, это невозможно, — произносит Себастиан.

Я поверила Себастиану, когда тот сказал, что влюбился в меня. Но могу ли я в действительности ожидать, что парень поставит меня выше семьи, которую любил всю жизнь?

Между нами ощущалась какая-то энергия, которая действительно заставила меня что-то почувствовать, хотя бы ненадолго. Спустя все это время, когда я нашел то, за что действительно стоило бы ухватиться… Я вынужден ее игнорировать. Я вынужден отпустить ее. Из-за моей семьи.

Рядом с ним я чувствую себя собой. Не дочерью, сестрой или принцессой «Братвы», а просто Еленой.

Отец использует метод кнута и пряника и запоминает полученную информацию, чтобы потом использовать ее против меня в самый неподходящий момент. Я никогда не знаю, что ему известно. Я никогда не знаю, в безопасности ли я.

Какие бы опасности пред нами ни встали, мы встретим их вместе. Я буду ей верен с этого дня и впредь. Ее защитник и ее слуга, ее повелитель и ее любовь.

«Я люблю тебя, Фор. Я всегда буду тебя любить. Куда бы я ни отправилась, я заберу с собой свою любовь к тебе».

Мне хочется прижать ее к себе сильнее, не дать ей сбежать, но столь же сильно я опасаюсь ей навредить, сломать ее. Не стоило мне позволять себе доходить до такого. Не стоило позволять своему сердцу открыться этой ужасающей уязвимости.

Я молюсь, чтобы богиня Единства указала мне какой-то путь вперед. Какую-то тропу, по которой я мог бы пойти, чтобы вернуться обратно к Фэрейн. Но боюсь, что такой тропы не существует. Мы обречены вечно удаляться друг от друга.

Ее душа была столь ярка, что притягивала меня так, как волка влечет фонарь, в котором горит лунный огонь. Я был не настолько глуп, чтобы принять интерес к ней сразу за любовь. Однако было в ней что-то… что-то, что заставило меня думать… гадать… надеяться…

Я приношу торжественную клятву: быть достойным этого выбора. Быть достойным ее любви. Быть достойным ее. Моего ангела. Моей королевы.

Скорее всего, эта ночная встреча – еще одна проверка личностей Раздабарова и Лыкова. Да оно и понятно: не таким человеком был Подкова, чтобы поверить их россказням вот так вот, сходу. Ну, хоть что-то стало понятно.

От Петра Петровича Сальников вышел с тяжелым сердцем. Не верил он в конечных успех задуманной авантюры, можно сказать, не верил на все сто процентов. Вряд ли ему, а точнее, Осипову и компании удастся склонить блатных к побегу.

И до самого вечера Лева Гармидер читал Раздабарову и Лыкову лекцию о неписаных законах в уголовной среде. Смершевцы слушали, не перебивая и не отвлекаясь. Они понимали: для того задания, которое они обязаны будут выполнить, это пригодится.