Твои трудности меня не пугают. Твои недостатки не заставляют меня бежать в другую сторону. Они, наоборот, заставляют меня бороться вместе с тобой.

Наше время здесь — это подарок, а любовь — награда, если нам повезет найти ее.

— Никто не рождается сильным, Кэл. Никто. — Придвигаясь ближе, я украдкой бросаю взгляд на напряженные черты его лица и продолжаю более уверенным голосом: — Но мы все рождаемся борцами. И порой мы боремся ради того, чтобы стать сильными.

Птица со сломанными крыльями, символ рассвета, незаметно вплелась в каждого из них, как безмолвный знак. Как тихое заявление. Они смотрят мне в глаза, их взгляды полны обожания, а прикосновения — благоговения.

Я не молю богов — разве высшие силы хоть раз мне помогли? Нет, я молю магию. Магию, которой у меня не должно было быть. Я отчаянно молю ее сделать что-нибудь — что угодно, — чтобы она помогла мне спасти город, который я поставила под удар.

Любовь и правда возникает по-разному. Но нашла возникла как рассвет. Рассвет, который расцвел сам по себе.

—…Вам нужна верность, а не любовь. Преданность, а не обожание. Только так можно править.

— Если судьба меня чему-то и научила, так это тому, что никогда не стоит терять надежду.

— Радуйся, что я не твой бог, потому что от меня пощады не жди.

То, что я чувствую к Данте… «влюбиться» — это просто пламя свечи. А Данте как пылающее солнце прямо в моей груди. Оно светит так ярко, так ослепляюще, что я едва могу это вынести. Оно может гореть миллионы лет и не потухнуть.

Я понимаю потребность в секретах. Я понимаю, что правда может быть такой болезненной, что куда легче жить в выдуманной реальности, в которой вопросы людей не ранят тебя, ведь они — часть истории. Очень просто рассказывать о себе, когда ничто из того, что ты говоришь, не является правдой.

Она прекрасна. Мечтательна. И печальна. Да, она печальна, и я знаю это. Потому что все эти годы она стремилась ко мне, так же как я стремился к ней. Мы были две половинки одного целого, оторванные друг от друга, корчащиеся от боли и истекающие кровью, жаждущие воссоединения.

Простить ее — это не выбор. Я должен это сделать. Я не смогу жить иначе. Потому что я не могу жить без нее. Я пытался много раз, и это не сработало. Ради нее я опущусь на колени и проползу по битому стеклу.

Вряд ли можно перестать скучать по людям, которых ты потерял. Возможно, однажды боль поутихнет. Но пока этого не случилось.

Я люблю тебя так… словно я уничтожил бы любого, кто посмеет встать между нами. Словно я сжег бы весь мир дотла, если бы пришлось.

— Я буду делать так, как хочу, — выдохнула я. — Нет. Это моя работа — защищать тебя.

Я ощутила то же, что чувствовала с Ханом, когда впервые встретила его. Желание остаться. Желание быть любимой.

— Наша жестокость измеряется не размером наших зубов или когтей, Клэр, а тем, как мы защищаем близких нам людей.

— Я не хочу, чтобы ты мне нравилась, солнышко. Но ты меняешь правила игры, и из-за этого я вижу в тебе надежду, что мы можем пережить игру, которую устроили Боги много лет назад.

— А если так мы спасем мир? — спросил Хэвок. — На что ты готова пойти, чтобы спасти тех, кого любишь?

Твоя жизнь связана со всем миром. Так что много-много людей будут пытаться стать частью твоей жизни из добрых или злых побуждений.

— В нашем мире немного другие правила, папа. — Тогда мы изменим мир.

Дракон никогда не подводит тех, за кого берет ответственность.

Она заслуживала всего счастья в мире, даже вдали от него.

Все та же старая добрая Робин. Слишком много на себя взваливает и никого к себе не подпускает.

Я месяцами бегаю за тобой по пятам, как влюбленный котенок, пока ты держишь меня на расстоянии вытянутой руки. Я чертов дракон, и все же я тоскую по человеку, который не хочет видеть правду, находящуюся прямо у нее под носом.

— Если я люблю тебя, почему я должен тебя отпускать? — Потому что так устроена любовь. Ты не можешь заставить кого-то любить или держать человека в клетке. Чувство умрет.

Иногда жизнь приносит утешение, когда оно нужно больше всего.

Она была тёплыми летними ночами и моими холодными зимними днями. Она была моим человеком. Я никогда не думал, что у меня будет свой человек. Я думал, что всегда буду один.

Горю не важен возраст человека. На всех оно действует по-разному.

— Если бы ты пресекла любые чувства, которые испытываешь к этому парню, было бы лучше, Старлет. И пока ты продолжаешь его обучать, ты будешь продолжать влюбляться в него. Тебе нужно остановить это.

— Однажды я скажу тебе о любви вслух, и это будет лучший день в моей жизни. — Майло… — Я обещаю, Старлет. Я обещаю.

Однако вряд ли это была любовь. Что же было между этими двумя мирами? Падение. Именно этим мы и занимались. Мы влюблялись друг в друга. И падали, падали, падали…

Слепотой нельзя заразиться. Смертью тоже, однако все мы умрем. *** Хуже слепца тот, кто видеть не хочет.

… горе и радость в отличие от воды и масла прекраснейшим образом перемешиваются…

… слепота, помимо прочего, это ещё и пребывание в мире, где исчезла надежда. *** Мы уже были слепы в тот миг, когда ослепли, страх нас ослепил, страх не дает нам прозреть.

У каждого случаются минуты слабости, хорошо еще, что мы способны лить слезы, порой это просто спасение, иногда, если не поплачешь, умереть можно

«— Вы хотите сказать, что у нас слишком много слов? — Я хочу сказать, что у нас слишком мало чувств. А если даже и не мало, то мы перестали употреблять слова, выражающие их

Я всю жизнь заглядывал людям в глаза, а ведь это единственная часть тела, где, быть может, ещё пребывает душа

На фигуриста было жалко смотреть. Весь его блеск, весь апломб куда-то исчезли. Теперь Лещинский представлял собой жалкое зрелище. Он рыдал, скованными руками размазывая по лицу слезы и сопли, просил простить его, пощадить, учесть его большие заслуги перед советским спортом…

Она много еще чего кричала, пока ее сажали в машину, и даже там не могла успокоиться: все угрожала, ругалась, визжала. Наконец Храпченко усадил ее в машину, и юную фигуристку в сопровождении двух оперативников повезли в МУР.

У входа в ресторан капитан стал свидетелем безобразной сцены. Какой-то хорошо одетый мужчина приставал к девушке. И не просто приставал, а грубо тащил ее в машину, а девушка отбивалась. Естественно, что капитан вмешался: защитил девушку, урезонил хулигана и доставил обоих в ближайший опорный пункт милиции.

Когда Светлана повисла у своего приятеля на шее, Егоров невольно должен был признать, что это просто идеальная пара. «Это все одна только маска, – убеждал себя капитан. – Маска, за которой он прячет свою сущность убийцы».

Не слушая ответа этого жулика, Егоров положил трубку. Теперь капитану многое стало ясно. У него появилась наводка на человека, который, возможно, продал Виолетте Леонидовой старинное ожерелье – ту вещь, из-за которой ее, может быть, и убили.

«Ожерелье! – мелькнула мысль. – Он хочет забрать мое ожерелье! Нет, не отдам!» Она хотела крикнуть «Нет!», но из горла вырвался лишь слабый хрип. Правая рука неизвестного резко наклонила голову жертвы вперед, хрустнули, ломаясь, шейные позвонки, и тело Виолетты Игоревны мягко упало на дорогой персидский ковер.

Внимательный взгляд девушки останавливался то на ручке, которую Алевтина Анатольевна крутила в руках, то на волосах, которые она поправила уже трижды. Гостья считывала, что Алевтина Анатольевна нервничает.

Он вышел из автомобиля и открыл ей дверь. Кира задержала дыхание, чтобы не вдохнуть мужской аромат, который будет ей грезится полночи, хотя все равно он впитался в ее одежду, волосы, в каждую клеточку ее кожи, пока она сидела в машине Григория.

Женщина и правда, имела безумный вид. Бегающий взгляд, дерганная мимика, постоянное покусывание губы говорили, что ее раздирают тяжелые мысли, переживания, сомнения. Она не выплескивала их наружу, но внутри все кипело.

Кира вскинула бровь, внимательнее всматриваясь в его лицо. Альгиз решал, рассказывать или нет. Опасения буквально были написаны у него на лбу. Поднял взор наверх вправо, значит визуал по восприятию и что-то вспоминает.

Кира положила большую часть своей жизни на то, чтобы научится в несущественных на первый взгляд поступках, действиях, в едва уловимых намеках угадывать преступника. Определять того, кто способен убивать.