Марта сделала недовольную гримасу, убрала пистолет в карман. Машинисту предстала странная картина: женщина в позе статуи, а перед ней мужчина на коленях. Словно делал предложение руки и сердца.

Момент передачи свертка иностранному гражданину был зафиксирован фотокамерой. Сотрудник даже подслушал часть беседы. Робинсон говорил с акцентом, но понятно: «передайте своему куратору, что нужно поменять место встречи – мы им пользовались уже дюжину раз, это становится опасно.

Парень даже не вздрогнул и не пошевелился, когда Станислав, который вошел вместе со Львом Ивановичем в комнату Тони, защелкивал на его запястьях наручники. Он посмотрел на Антонину взглядом побитой собаки и горько усмехнулся.

– Я позволил себе дерзость снять с нее полотенце, – сказал медэксперт. – Иначе как бы я ее смог осмотреть. Женщину, по всей видимости, убили двумя ударами. Видите, – Новак присел на корточки и показал на рану на горле и на нож, торчащий из груди женщины.

Гуров направился в ванную. На чисто-белом кафельном полу лежало еще одно тело. Женщина была обнаженной, рядом валялось большое махровое полотенце, все пропитанное кровью или, во всяком случае, чем-то, похожим на кровь.

Подойдя ближе, Гуров обнаружил среди подушек и простыней тело мужчины лет пятидесяти пяти – все в крови. Раны были и на голове, и на лице, и на теле. Невольно создавалось впечатление, что его всего истыкали чем-то острым.

– Двойное убийство, ограбление и киднеппинг… Кажется. Я сам не совсем понял всех тонкостей происшествия. Так что будешь вникать в суть сам, на месте. Убили, как я понял, депутата городского совета и его жену. Она, кажется, режиссер-документалист. Их дочь-подросток пропала. Во всяком случае, в квартире ее не обнаружили.

Когда она села в машину, то клятвенно пообещала себе, что завтра прямо с утра пойдет в полицию и обо всем там расскажет. Шуткой было это сообщение или нет, но они будут обязаны его проверить. Просто так словами: «Помогите, он их всех убил!» – семнадцатилетняя Тоня Макарова не стала бы разбрасываться.

В бронежилете женщина выглядела смешно, даже – нелепо. У Цветка неожиданно дрогнули губы. Нет, не от желания засмеяться, а от какого-то другого, совсем даже противоположного чувства. Он отвел от женщины взгляд, и стал смотреть в ту сторону, где затаились враги.

В том месте, куда ушли разведчики, раздались одиночные выстрелы и автоматные очереди. Много ли было выстрелов, определить было невозможно. Эхо в тоннеле множило их на невообразимое число.

Он не успел проползти и трех метров, как раздались выстрелы. Стреляли очередями из-за камней, которых было немало неподалеку от дома. Цветок вжался в землю, левой рукой одновременно пытаясь снять со спины автомат. С большим трудом, но это ему удалось.

Но Червонец ничего не ответил, она даже не пошевелился. Он лежал на спине с запрокинутым лицом, одна его рука была отброшена в сторону, а другая – неловко подвернута под себя. Так мог лежать только мертвый.

Помогла женщина. Извернувшись, будто змея и яростно оскалившись, она успела ударить бандита по руке. Выстрел предотвратить она не успела, но ствол пистолета дернулся, и пуля угодила Цветку в руку.

Так и случилось. Один нож угодил в горло бандиту, державшему пистолет у виска женщины, а другой нож – прямо в глаз второму бандиту, стрелявшему в Червонца.

Соловей одним длинным, стремительным броском, будто он был не человек, а какой-то невиданный зверь из джунглей – достиг барахтающихся на дороге телохранителя и Кларка, выбрал удобный момент, и одним точным ударом лишил телохранителя сознания.

Пока Богданов размышлял таким образом, один из телохранителей ухватил за шиворот Холлиса, швырнул его на дорогу, и волоком потащил в заросли. Второй телохранитель остался их прикрывать. Лежа на дороге и держа винтовку наизготовку, он лихорадочно вертел головой, выискивая, в каком направлении ему стрелять.

– Бежим! – крикнул Кларк. Он бросился на ближайшего охранника, сшиб его с ног, и будто грузный зверь, вломился в чащу. Остальные последовали за ним. Сзади раздались крики и выстрелы. Пули завизжали во тьме, защелкали по стволам и кронам деревьев.

Убитых вьетнамцев было больше десятка. Всех их в скором темпе подвесили на деревья, и началось... Через какие-то два часа поляна и впрямь представляла собой живодерню. Жуткую картину дополняла луна, освещавшая поляну мертвым, зловещим светом.

Выстрелов с их стороны почти не было. Опомнившись, часть вьетнамцев с испуганными криками скрылась в джунглях, а другая часть так и осталась стоять на месте, будто окаменев. Этих, вторых, американские солдаты положили выстрелами в упор.

И Кларк вслух зачитал то, что было написано в приказе. А там говорилось, что отныне и до особого распоряжения, отправляясь в джунгли на боевые стычки с вьетнамцами, все солдаты обязательно должны надевать на себя присланные костюмы и маски.

Шелестов прыгнул в машину с автоматом и стал смотреть на то, как возится и отчаянно пытается развязаться на полу немецкий майор. Гауптман мычал и тряс головой.

Иванченко выругался, схватив пальцами цепочку на руке мертвого адъютанта. Она предназначалась для пристегивания к руке портфеля с секретными документами. Замок расстегнут, портфель пропал!

Моложавый холеный адъютант с генеральскими погонами на шинели с меховым воротником был мертв. Его голова в фуражке с меховыми наушниками безжизненно свесилась набок, а глаза уставились вперед, в них затаились удивление и боль.

Грузовик подбросило, и он загорелся, встав почти поперек дороги. И кузова стали прыгать оглушенные солдаты и разбегаться по сторонам. Кто-то падал под пулями, кто-то сам ложился, озираясь и ища цели.

Начали! Палец надавил на кнопку и прямо под капотом грузовика с солдатами взметнулся столб снега и черной земли, в котором отсветами мелькнуло яркое пламя.

Атаковать легковушку под носом двух десятков автоматчиков опасно и глупо. Они сразу покинут машину, займут оборону на дороге и откроют шквальный огонь. Тем более у немецкой пехоты на отделение полагается один ручной пулемет.

– Получите, фашисты, вот вам! Сдохните! Он очнулся, только когда взвился столбом последний взрыв в центре города. Его почти никто не заметил, город был охвачен пламенем, ужасом и паникой.

Он вдруг развернулся и с такой силой ударил женщину по лицу, что она как сломанная кукла упала прямо на куски кирпичей и потеряла сознание. Волосы и лицо залила тонкая струйка крови из разбитой брови.

Шульц навалился на разведчика всем своим жилистым телом, повалил его на пол рядом с огнем. Его пальцы сомкнулись на горле мужчины. Но Глеб нащупал пальцами что-то тяжелое сбоку и со всего размаху опустил этот предмет на голову противника.

Он изо всех сил напружинился и кинулся на фальшивого врача. Только Шубина не так-то легко было напугать, хотя он после долгой ночи еле держался на ногах. Глеб дернулся в сторону, перехватил кулак, летевший ему прямо в лицо, и отвел руку в сторону.

Ждать разведчику пришлось недолго, в ночной тишине раздались шаги и перепуганные голоса. Встревоженные охранницы втащили в избу стонущего, согнувшегося пополам от резей в животе того самого угрюмого немца, что так жадно съел промасленный хлеб.

Офицер вырвал Анке клок седых волос, и теперь из раны на глаза ей текла кровь. Хоть это и не мешало ей, незрячей, работать спицами, поскольку она все равно не видела результатов своей работы, но кожу щипало, рану саднило, а тело ныло после ударов.

С Красавчиком все было ясно, теперь перед спецназовцами встал самый главный вопрос – что делать дальше? Да, у них было два варианта дальнейших действий, и оба этих варианта были оговорены заранее, еще в России. Сейчас из двух вариантов нужно было выбрать один.

Лисичкин до боли стиснул зубы, и вытащил из кармана пистолет. Вот для такой-то цели пистолет и понадобился… Лисичкин извлек из пистолета обойму, и разрядил ее, оставив лишь один патрон и протянул пистолет Красавчику.

Как только незнакомая компания вместе с Катрин вошли в столовую, в которой находился Красавчик, двое мужчин тотчас же подошли к нему, и взяли его за руки. Красавчик инстинктивно попытался освободиться, но не тут-то было – руки у двух незнакомцев были крепкими, будто это были вовсе и не руки, а железные клещи.

Элизабет решила с самого начала огорошить свою собеседницу, вызвать у нее растерянность и недоумение, сбить ее с толку и, тем самым, напугать. Ну, а напугав, приступить к тому делу, ради которого, собственно, и был затеян весь этот спектакль.

Если, предположим, он действительно замаскированный враг, то он-то и может убрать эту милую женщину-резидента. И очень даже запросто! Дадут ему поручение – он и убьет… Повяжут его, так сказать, кровью. А из повязанного кровью двойного агента хоть веревки вей, он не шелохнется и ничего не скажет против.

Оружие и прочее спецназовское снаряжение они с собой не брали – на самолете провезти все это было бы невозможно. Впрочем, при выполнении задания они и не рассчитывали на применение ими оружия. Бывают в работе спецназовцев случаи, когда приходится действовать, в буквальном смысле – голыми руками.

- Вот что получается, когда людей не допускают к архивам, - сердито проворчал Губанов. – Рождаются сплетни и черт знает какие мифы. Ладно, юноша, доставайте свои причиндалы, блокнотики, диктофончики или что там у вас припасено. И приготовьтесь слушать: история будет длинная. Рано вы меня со счетов списали, рано.

Старик меня тупо использовал для собственного развлечения, потому что на истории с Астаховым можно и про свою молодость потрындеть, и про семью, и про изменения в милиции.

Глаза Карины были прикованы к одной из плит. - Ты знал? – негромко спросила она. Петр пожал плечами. - Конечно. - Ты об этом не говорил, - в голосе девушки звучал упрек.

«Вот она, закономерность бытия,– Ты разрушаешь жизни творческой интеллигенции, запрещаешь спектакли, фильмы и книги, увольняешь режиссеров и актеров. Ты уничтожаешь возможность заниматься делом, которому человек посвятил всего себя, вложил душу и здоровье, много чем пожертвовал, и само дело тоже уничтожаешь. Но проходит всего пятьдесят лет – и твоего имени уже никто не знает и не вспоминает".

- Там явно какая-то месть, - говорил Абрамян, сверкая яркими темными глазами. – Ты только представь: на рояле свечи расставлены, догоревшие, конечно, к тому моменту, как все обнаружилось, рядом на кушетке покойничек лежит, на груди фотография какой-то девахи и записка по-иностранному. На столе пустая бутылка из-под водки, а в мусорке упаковка из-под импортного лекарства.

На грудь, широкую и массивную, положить фотографию. Сверху, строго по диагонали черно-белого прямоугольного снимка, поместить узенькую полоску бумаги с короткой надписью, сделанной печатными буквами. Окинуть глазами сцену. Кажется, все идеально. Безупречно. Прощай, Владилен Семенович. Покойся с миром.

— Дружба — это одно, а симпатия — совершенно другое. Мне необязательно быть твоим другом, чтобы симпатизировать тебе, как и тебе необязательно дружить со мной, чтобы симпатизировать мне.

Демоны редко влюбляются, потому что знают, что любить будут вечно и страдать от любви — тоже. Поэтому можешь не сомневаться: мои чувства к тебе невероятно сильны.

Похоже, я успел забыть, что он все-таки демон. Его не волнуют человеческие отношения, люди нужны ему лишь для развлечения, а я стал очередной интересной игрушкой.

К несчастью, игры со смертью — не то, во что стоит ввязываться, даже если ты всемогущ.

Элеонора сжала его пальцы, отчаянно цепляясь за них, как за обрыв, с которого собиралась вот-вот упасть. Она не хотела отпускать эту руку в черной перчатке. Даже после перерождения. Даже после смерти. Никогда. Кем бы они ни были, кем бы ни стали в будущем, она чувствовала, что им нельзя расставаться.

— Когда дело доходит до справедливости, у меня нет стороны.