Антоша сунул руку в карман и достал нож. Обычная самоделка, с погнутой гардой и выщербленной кромкой. До сих пор он ни разу не пускал его в дело. Антошу мотнуло, он сделал несколько пассов рукой, воображая, как расправился бы с Горой в битве за женщину своей мечты. Поняв, что творит, Антоша устыдился.

Это был довольно крупный молодой мужчина. Короткая спортивная стрижка, бычья шея, широченные плечи и рябоватое мясистое лицо. Руки мертвеца были раскинуты, рот приоткрыт, на лице застыла гримаса боли.

- В ходе задержания бандиты оказали вооружённое сопротивление. Седой и двое его людей были убиты, а ещё двое арестованы. Был суд и один из задержанных получил высшую меру, а другому дали семь лет. Мы уже праздновали победу, как выяснилось, что дело ещё не было доведено до конца.

Не отрывая взгляда от ножа, парень шагнул вперёд, но услышал за спиной подозрительный шелест. Обернувшись, Туша увидел, как из кустов вышли ещё трое и со знанием дела взяли его в «кольцо».

Ночь без сна… Она злобно смеялась. Как будто ей хотелось схватить его, увлечь его на середину комнаты, заставить танцевать до обморока… Лицо его наморщилось, и он убавил свет горящей лампы.

Мои мечты были невеселы, печальны, как бледный луч луны, когда он медленно скользит и умирает на черепичной блестящей крыше…

— …Мой грех в том, что я хотел быть рядом с тобой. Слушать, понимать, глядеть на мир твоими глазами. Я просто был. Без объяснений и оправданий. Я бы пошел за тобой, Катя. Спас бы каждого, кто тебе дорог и, в конце концов, дал бы выбор.

— Чего тебе не хватало, а? Золота? Денег? Я все тебе давал, Надя, все, что ты просила. И единственный раз, когда попросил я — что ты сделала? — Я взяла то, что захотела.

Коли уважать силу не можешь, не сгибаешься, когда положено — она тебя перемелет.

Если бы существовал такой мир, наполненный неизвестными богами и монстрами — человечество не осилило бы, оно бы не выжило.

— Все люди одинаковые, куда ни подайся, будут тянуться: заговори, помоги, зашепчи да приворожи. А свое получат — бегут, громко хлопая дверью, и трясутся, что осиновые листья.

Свои здесь правила и свои порядки, по ним ни один век прожили и проживут еще столько же. Может, в ваших бетонных коробах нечисть не селится, да только квартиры ваши без души вовсе. Дышится в ваших городах тяжело, как в клетке металлической. А здесь за свободу платить надобно. За силу.

- Вот что получается, когда людей не допускают к архивам, - сердито проворчал Губанов. – Рождаются сплетни и черт знает какие мифы. Ладно, юноша, доставайте свои причиндалы, блокнотики, диктофончики или что там у вас припасено. И приготовьтесь слушать: история будет длинная. Рано вы меня со счетов списали, рано.

Старик меня тупо использовал для собственного развлечения, потому что на истории с Астаховым можно и про свою молодость потрындеть, и про семью, и про изменения в милиции.

Глаза Карины были прикованы к одной из плит. - Ты знал? – негромко спросила она. Петр пожал плечами. - Конечно. - Ты об этом не говорил, - в голосе девушки звучал упрек.

"Вот она, закономерность бытия,– Ты разрушаешь жизни творческой интеллигенции, запрещаешь спектакли, фильмы и книги, увольняешь режиссеров и актеров. Ты уничтожаешь возможность заниматься делом, которому человек посвятил всего себя, вложил душу и здоровье, много чем пожертвовал, и само дело тоже уничтожаешь. Но проходит всего пятьдесят лет – и твоего имени уже никто не знает и не вспоминает".

- Там явно какая-то месть, - говорил Абрамян, сверкая яркими темными глазами. – Ты только представь: на рояле свечи расставлены, догоревшие, конечно, к тому моменту, как все обнаружилось, рядом на кушетке покойничек лежит, на груди фотография какой-то девахи и записка по-иностранному. На столе пустая бутылка из-под водки, а в мусорке упаковка из-под импортного лекарства.

На грудь, широкую и массивную, положить фотографию. Сверху, строго по диагонали черно-белого прямоугольного снимка, поместить узенькую полоску бумаги с короткой надписью, сделанной печатными буквами. Окинуть глазами сцену. Кажется, все идеально. Безупречно. Прощай, Владилен Семенович. Покойся с миром.

Моя рука сжимает пистолет. – Вас. Что вы знаете об этой татуировке? – Это кровавая татуировка. Она кровоточит, потому что ты сам скоро истечешь кровью. – Что это значит? – Она кровоточит, потому что они опасны. – Кто? – Люди, на которых они работают. – Какие еще люди? – Езжай-ка домой, пока не истекла кровью. Пока не истекла кровью твоя семья.

Моя задача – посетить каждое место, где когда-либо ступала нога Вудса, и хотя да – я найду то, что там для меня оставили, я все-таки в первую очередь профайлер. Я использую свои умения в этой области, чтобы создать картину его жизни, которую смогу использовать, чтобы поддержать или отвергнуть его кандидатуру в качестве наемного убийцы или вообще убийцы.

…И тут мое внимание привлекает фотография татуировки. Смотрю на нее и мысленно возвращаюсь к тому, как лежу на том пляже, а нападавший навалился на меня сверху – мой взгляд прикован к его руке с изображением Девы Марии, изо рта у которой течет кровь. Я так и не узнала, кто это был и почему он пришел за мной. Вместо этого просто сбежала. Но сейчас я не могу сбежать…

Мой взгляд скользит мимо собственных ног в поисках тела, которого там нет, и останавливается на другом человеке, показывающем куда-то вверх. Смотрю на потолок, и у меня пересыхает в горле. Там закреплено тело, и оно не целое. Конечности отсоединены и вновь соединены в разных местах: ноги там, где должны быть руки… Кисти рук там, где должны быть ступни… Руки там, где должны быть ноги…

– Я бы сказал, добро пожаловать, но, боюсь, ничего доброго нас сегодня не ждет. – Мужчина указывает на открытую дверь квартиры. – Мы благодарны федералам за то, что они одолжили вас нам сегодня. Я – детектив Смит. Он пожимает мне руку. – Буду рада помочь, – говорю я. Мой собеседник морщится. – Сомневаюсь, что вы скажете такое после того, как увидите место преступления.

– Что будете пить, мисс Лав? Поднимаю взгляд на вопрос с техасским акцентом и вижу стюардессу средних лет, крашеную блондинку – волосы у нее растрепаны и слиплись от избытка лака для волос. – «Кровавую Мэри», и побольше Мэри, – отвечаю я. – Простите, – говорит она, – но в каком это смысле: «побольше Мэри»? Она, блин, серьезно?

Разве могут людские отношения быть честными, когда речь идет об императорской власти?

…нельзя необдуманно следовать за министрами императорского двора, желающими переманить тебя на свою сторону, надо сохранять нейтралитет. Это хоть и не беспроигрышный план, но он гарантирует, что ты умрешь позже других. Шансы, даруемые Небесами, обычно имеют весьма удивительное свойство — они не даются самым мужественным или самым быстрым, а остаются тем, кто прожил дольше других.

Малая Башня Искушений была роскошной загородной резиденцией, построить которую ему посоветовала Цин Няоло. Это было укромное место, где Юйвэнь Ху мог бы свободно предаваться удовольствиям и веселью.

Любовь — это не обладание и не стремление нанести вред. Любовь — это наблюдение со стороны, любви не нужны слова.

Влияние императорского двора переменчиво, а слова — самый острый меч, они убивают без крови. Ты должен твердо запомнить: непременно нужно поменьше говорить и быть осмотрительным в своих речах.

«Дао — это то, что делает все сущее таким, какое оно есть, что упорядочивает множество ли. Ли — это линии, из которых складываются контуры вещей, а дао — это то, с помощью чего создается все сущее, и потому говорится: «Дао выражается в принципах”», — На Лоянь без запинки процитировал «Хань Фэй-цзы» по памяти.

Когда люди теряют близких, в их тоне появляются особые нотки. Потеря оставляет пустоту внутри, которая всякий раз при упоминании ушедших отзывается глухим эхом.

Я уже увидел тебя — в тот самый миг, как ты только вошла в мою дверь. Увидел твою душу и влюбился в нее. Ничто в смертной оболочке, в которую она заключена, не заставит меня любить тебя меньше.

Познать магию значит прикоснуться к старым богам, создавшим этот мир из первозданного хаоса, и принять искру могущества, живущую внутри всех нас.

Я начала думать, что, возможно, он удерживал меня лишь потому, что я всегда была сильнее него. Он боялся меня и того, какой я могла бы стать, если бы он перестал меня контролировать. Поэтому он всеми средствами заставлял меня чувствовать себя менее важной, никчемной, давал понять, что без него я ничто.

— Почему мне намного легче выносить, когда со мной обращаются как с вещью, а не как с человеком? Отчего последнее причиняет больше боли? — выпаливаю я. Несколько раз моргнув, Джайлс сводит брови так, что они соединяются в одну линию, но я уже не в силах выносить его жалость. — Потому что теперь ты знаешь, какого обращения заслуживала с самого начала.

Любовь — самое важное, что есть в этом мире. Любовь матери к детям, любовь между друзьями, любовь супругов, любовь к тому, кто мы есть, и ко всем, кто был до нас и боролся, чтобы сохранить мир в том виде, в каком мы знаем его сейчас.

Я никогда не хотела встречаться с Кейдом, тогда почему его нежелание быть моим парнем ранило?

Я знал, что лучше не слушать ее, но Иззи была моим слабым местом, она распространялась как вирус, разрушая меня.

— Забавно, что ты кажешься мне более привлекательной в роли неудачницы, чем в роли идеальной куклы. Не пойми меня неправильно, я согласен на любой вариант, но мне нравишься ты настоящая.

Любовь способна уничтожить меня, и, полагаю, я понимала, что именно к этому все и идет.

Кейд был моим начальником и моей слабостью. Влюбиться в него было все равно, что выпрыгнуть из чертова самолета, не зная, раскроется ли парашют.

Иззи была силой. И одной из тех, с кем я не желал считаться.

Иногда нам необходимо самим допускать ошибки, чтобы потом правило отскакивало от зубов.

Разве ум приносит счастье в стране дураков?

Мы все поломаны жизнью. Кто-то больше, кто-то меньше, но сросшиеся кости иногда болят, и к этому нужно привыкнуть.

— В правлении королевством нет места добру и злу, — вкрадчиво прозвучал голос Рубин. — Добрая для одного, я всегда буду злой для другого. И мне с этим жить, дорогая сестра.

Управление огнем — непростой дар, средней дочери он достался от отца. От кого она унаследовала упрямство, спесь и вечный вызов, оставалось только догадываться.

— Ты давно переступила черту, сестра. Я не раз предлагала принять меры и обезопасить от твоего дара остальных. Но они отвергали эту идею. Что ж, больше поблажек не жди.

Мне нужен Рейлан. Возможно, он нужен мне больше, чем все, что я хотела в жизни. Больше, чем мои страхи, и да, даже больше, чем собственные амбиции.

Я не понимаю эту девушку. Но, черт побери, как же хочу понять. Я хочу этого больше всего на свете— взломать пароль к ее системе. Завоевать ее. Сделать ее своей.