Пристроили мы эту группу из четырёх человек в Серпухове. Угрюмые личности явно уголовного склада, от которых не то, что доброго - вообще никакого слова не дождёшься. Больше они походили на заправских лесных разбойников. В оперативных материалах их так и назвали - «душегубы».

Дело шло к большой войне. Конфигурация сил в ней пока не ясна. Зато понятно, что рано или поздно разжигатели войны навалятся на нас. И мы должны быть готовы.

Первая встреча с объектом агентурной разработки – это как первый поцелуй. От результата зависят дальнейшие отношения и перспективы. Или установится плотный контакт, который позволит затеять с врагом долгую оперативную игру. Или сразу всё пойдёт кувырком…

Поскольку дипломатического иммунитета у эмигранта не было, номер являлся для него смертельным. При провале его ждал советский суд, хоть и справедливый, но к шпионам строгий.

Шубин чувствовал, как у него из-под ног уходит земля. В тот момент, когда он раздобыл важнейшую информацию, когда их операция, можно сказать, успешно завершилась – в этот момент они потерпели фиаско! Что же теперь делать?

Карл Руэ пытался двинуться дальше по улице Гинденбурга, и уже успел уйти метров на пятнадцать. С этого расстояния Шубин произвел еще два выстрела. Одна пуля попала в грудь связиста, другая – в голову. Ефрейтор рухнул на землю. Для него все было кончено, как и для двоих патрульных.

В этот момент ефрейтор Руэ внезапно обернулся – то ли услышал топот ног бегущего, то ли что-то почувствовал. Их глаза встретились. Шубин вскинул верный «ТТ» и выстрелил.

- Ко мне, на помощь! Тут русские! Внимание, тут русские! Он кричал так, что, наверно, на вокзале было слышно. Было ясно: продолжать схватку не имеет никакого смысла.

На первом же перекрестке он повернул направо и поехал назад – в ту сторону, откуда они прибыли. Но на главную улицу он выезжать не стал – так и ехал по окраинным улочкам. Тут они тряслись по ухабам, зато никто не всматривался в окна машины, не интересовался, кому раньше она принадлежала.

С этими словами разведчик выставил перед собой пистолет и выстрелил в грудь немца. В ту же секунду Мельник распахнул дверь переднего пассажирского сиденья и выстрелил в водителя. Оба немца были убиты наповал.

В свете фар мелькнула рука с гранатой, коротко стриженная круглая голова и крепкие плечи Ильчука. Полыхнул взрыв гранаты, потом еще и еще. Удары слились в одну огненную стену, откуда во все стороны летели осколки, полыхало пламя!

Шубин выхватил пистолет и выстрелил водителю прямо в голову, тот рухнул на сиденье, заливая кабину кровью. На звук выстрела молодой ефрейтор обернулся, его рука взлетела к автомату, что висел на груди. Шубин наставил на него пистолет. Выстрел и осечка!

Шубин кивнул, но не стал объяснять, что надевает германскую форму для дела, а не ради красоты. Ему было нужно, чтобы его приняли за офицера немецкой армии, поэтому каждая деталь важна – ремень, сапоги. Даже прическа или небольшой акцент могли его выдать.

Они уже подтащили тела немцев к обрыву, как раздались голоса и выстрелы в воздух – рядом с пунктом охраны поднялась тревога, от деревни к берегу шла цепочка из автоматчиков под руководством дежурного офицера.

Василий Ощепков, вдруг крутанулся через голову тугим клубком, ударил ногами по коленям немецкого солдата. Тот охнул, грохнулся на спину, выронив автомат, отчего все пули ушли в небо. Еще один удар сапога заткнул рот упавшего грязью и землей.

Капитан Шубин только занес руку, чтобы остановить вспыхнувшую стычку, как сержант неуловимым молниеносным движением завернул руку взрывнику. Тот взвыл от боли, развернувшись вдруг на сто восемьдесят градусов, да так что рука его оказалась заломлена за спину.

«Некоторые вещи прекрасны независимо от того, понимаешь ты их или нет».

«Когда ко мне прикасаешься ты, это не только приятно, это еще кое-что значит. И это мощно».

«Ты так нужна мне. Даже когда дела вправду плохи. В особенности, когда они так плохи».

«Он убрал мне волосы с лица, и в этом жесте было столько нежности, что у меня глаза наполнились слезами».

Агати достигла прогалины посреди оливковой рощи, а затем и руин. Она увидела на земле тело. Тело женщины, лежащее в луже крови. Сумрак скрывал очертания лица. А на передней части платья виднелись три отверстия от пуль. На плечи женщины была накинута темно-красная шаль, которая местами стала черной от крови.

Я рад, что наш вечер сохранился у меня памяти. Как мы втроем хохотали до слез. Я рад этому светлому воспоминанию… Сложно поверить, но через двадцать четыре часа один из нас будет мертв.

Никос озадаченно нахмурился, размышляя над сценой, свидетелем которой невольно стал. Он собирался пойти дальше, но вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Никос замер. Он тут не один. Кто-то еще прятался неподалеку, во тьме, и следил за Кейт.

Было что-то странное в том, как он смотрел на Лану. Агати обратила внимание на этот взгляд раньше, когда Никос встретил их на причале. Сама Лана ничего не заметила. Но Агати увидела. И увиденное ей очень не понравилось.

Кстати, у острова тоже есть имя – Аура. Он назван в честь греческой богини прохладного утреннего воздуха и бриза. Приятное имя, которое не отражает ни истинную жестокость ветра, ни характер самой богини. Аура была младшим божеством, спутницей Артемиды. Мужчин она не любила и убивала их ради забавы. Когда у нее родились сыновья-близнецы, одного из них Аура съела; второго успела похитить Артемида.

О чем это я? Прошу прощения, как выясняется, держать свое мнение при себе и лишь пересказывать события – задача весьма непростая. И тем не менее я обязан справиться, иначе мы никогда не доберемся до острова – не говоря уже о самом убийстве.

Я поняла, что он очень любит чудеса и созданий нашего мира, и дело вовсе не в его эго, не в превосходстве, а в том, чтобы нести ответственность за тех, кто этого сделать не может. За тех, чьи голоса слишком тихи.

Точно неистовый Рагом, бог-воитель, он ворвался в мою жизнь, захватил ее и по кусочкам разрушил.

Даже если любовь подобна блеснувшей падающей звезде, она стоит того, чтобы открыть ей свое сердце.

Не бойся любви, не бойся любить. Я знаю, на это нужно мужество, потому что любовь может многое тебе дать или многое забрать, но оно того стоит.

Без обид, но твоя близость совсем не похожа на согревающее пламя очага, у которого можно доверительно расслабиться и закрыть глаза. Это скорее открытое пламя, неконтролируемое, всепожирающее и всепоглощающее.

Что мне делать без этой ярости, без моего разочарования в Арезе? Что с того, что я его теперь понимаю?

Пока Зак находился рядом, смотря со мной все предстоящие матчи, счет вообще не имел значения. Потому что находясь в его объятиях, я всегда побеждала. И это была самая сладкая победа из всех.

Любовь — скользкая, извилистая, опасная дорога, и никто ее не контролирует. Неважно, на чем ты ездишь, насколько осторожно маневрируешь, кому доверяешь сидеть рядом или садиться за руль, когда устаешь. Единственный способ оставаться в безопасности — держаться подальше от дороги. И я вновь поступлю так.

В детстве дедушка научил меня, что нет смысла зацикливаться на прошлом, потому что мы не в силах его изменить, как бы мы того не желали. Оставалось лишь спросить себя, о чем мы сожалеем, что любили, и чему научились. А после продолжить жить дальше.

Я забочусь о тебе, и хочу, чтобы ты добилась успеха, хочу проводить с тобой все время. Хочу познакомить тебя со всеми, кого люблю, потому что хочу, чтобы они узнали, какая ты удивительная. Я хочу смотреть с тобой футбол, водить тебя на ужины в модные рестораны и создавать воспоминания, которые я никогда не забуду, даже если в итоге из этого ничего не получится.

Она походила на кубик Рубика в руке слепого — его невозможно было собрать. И все же я оказался этим слепцом, решившим попробовать.

Наше прошлое странным образом становится частью того, кто мы есть в будущем, и думаю, так и должно быть. Без шрамов, без боли мы не смогли бы ценить времена, когда все волшебно, дни, когда жизнь — абсолютное блаженство.

Ты сама должна быть счастлива, потому что никто другой не сделает это за тебя.

Иногда мы больше боимся хороших вещей в жизни, чем плохих. Нам кажется, что мы их не заслуживаем, или что они не настоящие, что они быстро и легко исчезнут, а мы останемся в руинах.

Я никогда не была чьей-то — только твоей. И я никогда не захочу, чтобы это изменилось...

Ты просил меня лишь об одном дне, но этот день так никогда и не наступил...

Он знал меня хорошо — слишком хорошо — и, возможно, это всегда было моим недостатком. Никто не знал меня так, как Джейми. Никто и никогда не узнает...

Король Тумана был бы рад разорвать мир на части. Его народ был ему очень дорог. Короля Оберона же не волновало ничего, кроме власти. Король Тумана напоминал человека, который любит. Человека, который и без того многое потерял. Человека, чья душа была разбита вдребезги.

«Держись на верной стороне пропасти, делай, что тебе велено, — и будешь в безопасности. Король Тумана никогда не доберется до тебя, пока ты под защитой Оберона». Все это было ложью.

Между нами гудела магия, а тьма была такой необъятной, что я ощутила, как она меня душит. Я уставилась на него, чувствуя, что внутри все переворачивается. Теперь его воля связана с моей, и у меня нет возможности сбежать от него. Между нами образовалась единая нить, которая оплела наши души и крепко их связала.

Но я не сломалась тогда и не сломаюсь сейчас. Им придется убить меня прежде, чем я позволю погасить огонь в моем сердце.

Но мама не знала, что мой визит во сне к лидеру фейри-мятежников на самом деле не был кошмаром. Скорее наоборот, он был моим единственным спасением. Кошмар — то, что творилось наяву. Кошмар — это жизнь в заточении здесь, у короля фейри, который рано или поздно уничтожит меня любым способом.

Мне на роду было уготовано держать клятву перед королем фейри. Этот обет был старинным, скрепленным могущественными чарами. Я поклялась исполнять каждую прихоть короля, улыбаться и смеяться над его шутками, молчать, когда велено. Я должна была предложить себя в качестве его следующей смертной невесты.

— Не для публикации, — наконец сказал я. — В этом мире есть вещи важнее моих желаний. А в статье, Джени Мартин, можешь написать, что для меня нет ничего важнее футбола.