– Проклятая ищейка…мерзкий писака…ты… – Отвратительная крыса, – подсказал я ему. – Жирный бумагомаратель, – продолжал он, благодарный за подсказку. Когда он сделал паузу, чтобы перевести дух, я потребовал слова: – С чего такое красочное описание моей скромной персоны? – Так ты не считаешь, что зашел слишком далеко?

– Ты что, не доверяешь Гит? – язвительно спросил я. – Ей я доверяю, а вот тебе нет. Ты будешь утверждать, что даже не пытался ее поцеловать? Я почувствовал, как мочки ушей у меня покраснели. – Ну? – Роль обманутого мужа ты играешь на редкость убого.

– Да, папочка, ко мне вчера приходила дама. Ты хочешь рассказать мне о тычинках и пестиках? – Я прощаю тебя, сын мой, поскольку ты оставил глоток изысканного вина, дабы оросить мое иссохшее горло.

ВАРВАРСКОЕ УБИЙСТВО В ГОРОДЕ ЗАСТРЕЛЕНА МОЛОДАЯ ВОДИТЕЛЬНИЦА

Зои начинала убеждаться, что стоит в спальне мейнардского серийного убийцы. Ей нужно уходить отсюда. Она заталкивала одежду обратно, и тут ее внимание привлекло нечто другое. Черные прямоугольные контуры под кроватью. Обувная коробка. Трясущимися руками Зои вытащила коробку и подняла крышку…

Мужчина замешкался еще на секунду, и Майки начал интересоваться, нет ли у него причин мешкать. Не тот ли это человек, которого они ищут? Он повернул фонарик, луч высветил одежду водителя. Его рубашка была заляпана соусом барбекю или чем-то в этом роде. Майки сдвинул луч вверх, к лицу…

Ей хотелось, чтобы она могла вернуться в прошлое и сказать братику: теперь она понимает. Что наконец-то осознала, какой страшной бывает темнота. Потому что в настоящей темноте тебе остается лишь твое воображение.

Соотношение – штука деликатная. Слишком много формалина – и ее тело станет жестким, с ним будет не управиться. Слишком мало – и через несколько лет она начнет разлагаться. Он хотел провести с ней все свои дни до конца. Можно ли экономить на формалине? Что важнее – гибкость или лишние десять лет в его обществе?

Не знай Тейтум заранее, что женщина мертва, он решил бы, что она просто наслаждается солнечным днем. Подойдя ближе, агент увидел, что тело усажено в такую позу, будто женщина закрывает лицо руками.

Я знаю, что эта глубина меня и погубит. Потому что выплыть назад никак не получится, а воздуха мне будет хватать до тех пор, пока сам Тимур будет им делиться со мной. Но я сама перекрою этот кислород однажды. И останусь в той темноте навечно.

И люблю я тебя, слышишь? Не какое-то призрачное будущее. Не мечты и мысли. А тебя. Такую, какая ты есть сейчас, а не ту, которой когда-нибудь можешь стать.

Я бы хотел узнать всё. В каком возрасте она сделала первый шаг, ломала ли что-нибудь, как училась в школе и во сколько лет проколола уши. Всё, что только возможно.

Через какое время после первого поцелуя можно делать девушке предложение? Минут сорок прошло, нормально? Мне только за кольцом сбегать в ювелирный через дорогу, и я в целом готов.

Я даже заслужил перейти в более удобный мессенджер, раз всё равно у меня появился ее номер, и не нашел ничего лучше, чем записать ее как “Солнце”. Ну солнце же. От макушки до пят. То обжигает до ожогов, то светит, вроде, а все равно мороз лютый. Никакой милоты, только суровая правда. Но эта правда меня и манит, в этом и есть парадокс. Парадокс Солнцевой.

Она вообще сегодня удивительно близка, и я ворую эту близость по кусочкам, питаясь ею, как самой необходимой вещью в жизни.

Более 40 лет назад, 25 декабря 1983 года, вышел мой первый напечатанный в газете материал, который сделал предметом общественной дискуссии то, что было очевидно всем: в городе началась настоящая война подростковых группировок. 40 лет назад в Казани было опасно жить, но писать об этом было ещё опасней…

Листая страницы этой книги, вы ещё раз пройдёте с нами наш путь — прочувствуете противостояние каждого дня. Этот Город и мы вместе с ним стояли на линии Добра и Зла, а цена выбора подчас была ценой жизни...

Жить в Городе громадных торговых центров, универсиад и чемпионатов — это ещё не значит «убить Дракона»: ещё вчера в окошке автобуса я видел, как четверо били одного на остановке общественного транспорта — прохожие, как и 40 лет назад, равнодушно проходили мимо... Время бежит не по прямой, а по спирали — мы так или иначе возвращаемся в исходную точку, чтобы понять, с чего всё началось...

Я сразу отказался от двух красок — от белой и чёрной: я не пытаюсь объяснить, почему это случилось с нами. Мы прошли через это и стали сильнее, а Город переродился. В те годы мы были слишком молоды, чтобы жить страхом — первая боль и первый удар в лицо запоминаются надолго, но не навсегда...

На фоне мрачных декораций умирающей страны «победившего социализма» пацаны начали свою безжалостную «войну», поставив на кон своё будущее и свои жизни. Но они проиграли — время прошлось по ним катком. Построить «дворовый рай» на ненависти и насилии оказалось невозможным.

Когда я писал эту книгу, то вернулся в Город провисших подъездных дверей и исписанных стен подъездов — на свою «улицу разбитых фонарей». Где дети играли на заброшенных «стройках века», а в школах верили, что сбор металлолома и макулатуры изменит жизнь. Где за каждым забором с надписью «Вперёд к коммунизму!» возникала своя куча мусора. Где мало кто после восьми вечера выходил на улицу.

— Мне нужен ты. — И я у тебя есть, Малли. Всегда.

Хотел бы я, чтобы она всегда целовала меня подобным образом. Мы слишком хорошо знали боль разлуки. Мы слишком часто были на краю того, чтобы потерять друг друга.

Всегда есть выбор, но у этого выбора есть последствия.

— Твой страх за свою семью всего лишь доказывает, что ты их любишь. Клянусь тебе, они покинут это королевство в целости и сохранности. Клянусь в этом.

— Хотела бы я быть более благородной и сказать, что умерла бы, сражаясь за нашу землю, наш народ и наше королевство. Но это за тебя, Кейз Эрикссон. Я буду сражаться за тебя и умру за тебя. Будь у меня выбор, я бы всякий раз выбирала тебя.

— …Для кого-то ты кошмар, Кейз Эрикссон. — Я встретилась с ним взглядом, положив ладонь на щеку. — Но для меня ты мечта.

— Я мало что любил в этой жизни, — говорит он, — но я влюбился в тебя в ту минуту, как увидел, и буду любить тебя до последнего вздоха, будь то сегодня или через семьдесят лет.

Люк — мое солнце, моя луна, мой прилив, и я устала сопротивляться его притяжению.

— Джулиет, я буду ждать тебя вечно. Но если ты оставишь это решение на усмотрение других людей, мы никогда не будем вместе.

— Я подумал, что смогу спасти тебя, если приеду этим летом, но даже если кто-то открывает клетку, у тебя самой должно быть желание улететь, Джулс.

Интересно, как долго нужно о чем-то лгать всему миру, прежде чем самой в это поверить?

Я отдергиваю ладонь, но уже слишком поздно. Люк уже в моих венах, уже отравляет меня. Заставляет желать всего того, что неправильно, как он всегда и делал.

Через день Куча повесился у своего излюбленного места, то есть помойки. Поскольку основные признаки не отклонялись от канонических – странгуляционная борозда, никаких признаков борьбы, ссадин, кровоподтеков, одежда не загажена более обычного, – сошлись на том, что удавился сам.

Уже через полчаса тридцать рублей из кармана пижона перекочевало к Солисту. Играл цыган неплохо – на дворовом уровне, конечно, – но нервничал и срывался, совершая ненужные ошибки. Скинув выигрыш, сцепил пальцы, потом расцепил и принялся нещадно ими хрустеть.

Перед глазами тотчас возникло черное, оплавленное то, что было раньше шеей, – не менее длинной, не менее белой, чем маячит сейчас перед глазами, в которое вжилось оплавленное янтарное ожерелье, тоже черное, но поблескивающее.

Итоги операции, проведенной у платформы Крюково, поражали. В изъятой конской упряжи, на узде, на налобном ремне, скрытом под челкой боевого, видавшего виды коня, и внутри хомута были заботливо припрятаны не только бриллианты, но и изумруды, и рубины, причем, самой тонкой огранки.

И трех часов не прошло, как прибыла группа с Петровки, снова появились пожарные, и моментально обнаружился вход в подпол, а там, среди осколков взорвавшихся от жара многочисленных банок, обгоревшего хлама и спекшихся корнеплодов – три обгоревших тела.

Адское действо было в самом разгаре. Старый дом полыхал самоотверженно, пылал с такой готовностью, точно был построен для этого. Жаром от него так и перло, близко не подойдешь.

Можно было подумать, что свои неожиданные приказы Айси берет с потолка, на котором незримый персональный суфлер пишет подсказки, но на деле она больше опиралась на опыт: даже со звериным чутьем без необходимых навыков командовать фрегатом не получится.

Неделимость пары полыхнула очевидностью: им будет плохо порознь и хорошо вместе.

Обыденные хлопоты отвлекали Айси лишь отчасти, но не страх сгореть заживо заботил ее больше всего — она не представляла, как вернется к прежней жизни. К жизни без Ильвека. Единожды познав цельность, не станешь называть половину законченной.

Удача — вообще незаменимый компонент всего, что они делали. В прошлом Айси полагалась на технику. На интуицию. На знания, в конце концов. Сейчас — оставалась лишь удача.

Правда, в этой битве с собственным «я» Айси проигрывала с разгромным счетом — могла приводить сотни аргументов, почему ни за что и никогда не будет искать встречи с незнакомцем, но во сне сходила с ума от одного прикосновения и желала отдать всю себя, чтобы увидеть его лицо и вновь услышать его голос.

Так что военная служба казалась предпочтительней — помимо внешней эстетики и, можно сказать, романтики дальних миров, привлекала возможность проявить свои способности. К тому же Айси в глубине души жаждала ощутить настоящую опасность — рисковать в обыденной жизни не имело смысла, слишком неразумно. Или вообще неадекватно.

Я не хотела быть частью безжалостного мира, которому нечего было предложить, кроме безжизненных лиц, истекающих кровью из пулевых отверстий.

Мы здесь в заключении ровно как те бедные заложники. Заточены в этом доме, в этом удушающем предубеждении, что нас окружает.

И как нас будет впоследствии судить история?

Она, как и большинство иранцев, надеялась, что новая республика принесет всем справедливость и равенство, и пусть даже исламский стиль республики не был четко определен, многие скептически настроенные граждане проголосовали в ее пользу.

Принцы существуют, пока принцессы в них верят. Я хотел, чтобы в меня верили и ради этого был готов сразиться с сотней ее проблем, настоящих и вымышленных, побороть не только врагов, но и все страхи.