Или пуля от Вилли, сказала, или застенки НКВД. Так что пока Георгию никак нельзя покушаться на жизнь Елизаветы. Нужно быть благоразумным и осторожным или, по крайней мере, выглядеть таковым.

Они вышли из ресторана. Георгий поддерживал Веронику под локоть. Она слегка пошатывалась. На улице Георгий невольно осмотрелся по сторонам. Ему отчего-то почудилось, что за ним и Вероникой кто-то наблюдает.

– А я и не собираюсь стрелять, – спокойным, даже веселым голосом произнес Серьга и нажал на спусковой крючок. Короткая автоматная очередь отшвырнула Петлю к другому краю ямы.

У кошары раздались крики, оттуда звонко щелкнули несколько винтовочных выстрелов. Серьга еще раз полоснул длинной очередью наугад, Жених сделал то же самое. А вот Петля не выстрелил: ни очередью, ни даже одиночным.

Взрывы, хотя диверсанты их и ожидали, прозвучали неожиданно. Первый, второй, третий. Чуть погодя, ахнули еще два взрыва. У кошары замельтешили чьи-то тени. – Стреляй! – скомандовал Серьга и первым дал очередь.

Диверсанты – расходный материал. Смертники. А, значит, никто и доискиваться, в случае чего, не будет отчего погиб диверсант Петля. Погиб и погиб. Как погибают все прочие диверсанты.

На приисках творилось горе горькое. Развороченные взрывами бурты и склад – это первое, что бросилось в глаза смершевцам. А еще – люди, которые смотрели на Белкина и Эмиралиева, и в глазах этих людей читались страх и отчаяние.

Коменданту удалось успокоить женщин, и они рассказали, что минувшей ночью в селе произошло сразу два убийства. Зарезали двух женщин и подбросили угрожающие записки. Так, мол, и так, то же самое будет со всеми, кто добывает соль для Советской власти…

Шубин отбросил прилетевшую к нему гранату, она взорвалась уже у немцев. А вот Коржаков промедлил, не решаясь сделать то же самое, и когда он наконец схватил немецкую гранату, случилось страшное: граната взорвалась прямо в руке у бойца.

В блиндаже сидел рослый белобрысый немец. Увидев ворвавшихся разведчиков, он потянулся рукой к поясу, где висела кобура. Но Шубин не дал ему дотянуться – ударил немца ножом в грудь, и потом еще в шею.

Врагов было два десятка. Половину из них разведчики перебили, остальных обратили в бегство. Теперь перед ними был только лес, они бросились бежать, не успев установить направление.

Когда немец поравнялся с ними, Женя Пастухов выскочил из укрытия и хватанул его кулаком в висок. Немец свалился, как куль с мукой. Его оттащили за дом, связали, засунули в рот кляп.

- Он все врал! – воскликнул капитан Книппер, остановившись посреди поселка и схватившись за голову. – Он все время водил меня за нос! А я, как идиот, ходил с ним по поселку, рассказывал об организации нашей обороны…

Мотоцикл поравнялся с разведчиками, и тут его плавное движение было нарушено: наткнувшись на проволоку, машина подпрыгнула и перевернулась. Водитель полетел в одну сторону, офицер, сидевший в коляске, – в другую.

На столе в подсобке лежал, прижатый пустым стаканом, листок со списком имен, подписанный «Поминание», причем последние имена, перед которыми было проставлено «отр.», «млад.» были обведены особо и сбоку аккуратно было выведено: «Убиенных».

Колька, распахнув дверь, щелкнул выключателем, и, пока не опомнились, деловито ввязался в драку! Не скоро все опомнились, но как только малы́е негодяи ощутили на своих задах первые начальственные пинки, кто-то взвизгнул тонко: «Шуба!», и все бросились врассыпную.

Капитан, скользнув вдоль стены, дождался, пока из арки в зал пройдет эта фигура, и взял на мушку эту темную массу: – Ручки вверх попрошу.

Сам корпус замка, покрытый коростой и ржавчиной, выглядел так, как будто его лет сто не беспокоили. Но стоило присмотреться – и стало ясно, что вокруг того края дужки, что входит в корпус замка, идет колечком полоса более светлого металла. Стало быть, открывали. И не раз, и регулярно, и даже недавно.

Главное – не наследить, а за этим дело не станет, главное – тщательно распределить по топке жаркие угольки, аккуратно раздробить крупные частицы, перемешать кусочки, проследить за тем, чтобы ничего не выпало на всеобщее обозрение.

Потянулись страшные, сумеречные дни – он кричал на любой свет. Мать уже забыла, когда спала. Последнюю дорогую вещь – обручальное кольцо, – продала за копейки, пригласила некого местного чудо-доктора. Тот пришел, послушал, поправил очки, никаких надежд не дал. Ждите, мол, кризиса. Как должен был выглядеть этот кризис?

Паша смотрел на нее убийственно спокойно, словно не слыша ни одного ее слова. Он не знал, что она рыдала на улице, когда он бросил ее по телефону, он не знал, как важны для нее были эти первые в жизни отношения, как больно ей было от того, как он ее бросил. Для него не случилось ничего особенного, а для нее разрушилось все то, во что она так искренне верила.

Если пустить богу немного крови, люди быстро перестанут верить в него...

— Вы мне нравитесь, — вдруг выпалил он, и все его лицо мгновенно из злого красного стало мертвенно-бледным.

Даже самые честные глаза могут врать.

В толпе проще быть никем, скрыть свое нутро.

Все-таки была права Раневская: только мужчина может потерять голову от вида красивых женских ног. А Дан, как бы ни пытался строить из себя безликое и строгое начальство, все-таки был мужчиной.

Мы отправлялись домой, вместе, и это казалось таким правильным.

Интимность боли, разделенной между нами, говорила громче слов, громче звенящей тишины, громче испуганных криков у здания школы.

Больше не было охотника на резвом автомобиле и стремительно убегающей жертвы, мы оба хотели одного и того же, мы оба признали, что наши одержимости сильней страхов, мы оба вот-вот взорвемся.

Знаешь, когда жизнь регулярно подкидывает тебе что-то в блестящей упаковке с красивым бантом, не торопись это открывать. Иногда внутри может оказаться сибирская язва или что похуже.

Что-то внутри ликовало вместе с толпой. Хотелось, чтобы они кричали мое настоящее имя. Ни один ночной заезд по пыльному темному карьеру не давал такого головокружительного ощущения эйфории. Моя грудь вздымалась и опускалась, а вместе с ней пульсировали десятки голосов вокруг. Как будто мы были одним механизмом.

В мои двадцать семь запрыгнуть в последний вагон с женихами считалось большим опозданием по мнению Донны Купер – моей матери. По правде говоря, с ее слов, я даже отставала на пару станций, и поэтому она неустанно посылала меня нагонять упущенное на грохочущей дрезине.

Если все будет просто, то это не станет эпичным.

Мы все время думаем, что у нас есть только эти два выбора: перестать общаться или быть вместе. Но может, нам просто стоит пожить самим по себе и посмотреть, к чему это приведет? А потом, если все сложится правильно, мы вернемся друг к другу и начнем сначала.

Похоже, дело не в судьбоносных знаках, а в людях, готовых использовать любое найденное ими доказательство, чтобы убедить себя в том, что им кажется правдой.

Порой самые сложные вещи — самые стоящие.

Ты не можешь забрать любовь назад. Это как магическое заклинание: стоит тебе произнести «люблю», и вот оно уже меняет все, что ты когда-то знал.

Деятельность он развил кипучую. Просматривал сводки, агентурные сообщения, материалы службы здравоохранения и записи в больницах. Действительно, проблема была страшная, да еще преувеличена сплетнями.

Не доверяй в Нижнепольске никому. Там какие-то мутные дела творятся. Была информация о разветвленной организации саботажников и террористов, которая проникла в органы власти. И, что характерно, эта информация ушла в пустоту, хотя мы ее донесли до товарищей.

Сработало. Не великого ума, конечно, этот Леонтий. Да и испугало его задержание, а потом и ранение, до потери самоконтроля. Давно я заметил, что физически мощные громилы, получив достойный отпор, деморализуются моментально, поскольку они привыкли надеяться во всем на свою силу, а когда она оказывается бесполезной, моментально впадают в панику.

Работал на железной дороге некий Борис Илизарович Притыкин, двадцати пяти годков от роду, крестьянского происхождения. Жил себе и не тужил у своей пожилой тети в Нижнепольске. Жена в это время в колхозе батрачила, не успел ее в город перетащить, не отпускали.

Показалось, что пуля взъерошила мне волосы. Я невольно отступил на шаг. Воспользовавшись моим замешательством, Кривой ловко вырвался из моей хватки и бросился прочь. У меня же сработал рефлекс – быстро двигаться под обстрелом, не давая противнику прицелиться, и искать укрытие, иначе не выживешь.

Было больно. Будто наждаком грубо прошлись по спине. Потом загрохотало основательно. То ли так моя душа отлетала ввысь сквозь тучи и гром небесный, то ли кто-то стрелял над ухом. На инстинктах я перекатился в сторону. И только так понял, что живой. И что пора самому действовать.

Зооморфные маски, обнаженные женщины перед нурагическими алтарями и менгирами, фигуры животных, мегалитические круги... Мелис как будто запечатлел на стенах свое извращенное воображение. С комком в желудке полицейский продолжил их изучение. Он нашел изображение оружия и самые разнообразные маски сардинского карнавала. Когда свет упал на череп козла, мужчина подпрыгнул, и фонарь выпал из его руки.

– Мы имеем дело с организованным убийцей, холодным и расчетливым, но личность его почти полностью оторвана от убийства. Он следует четкому ритуалу, маниакально придерживается. К тому же, если здесь не имеется других смыслов, тот факт, что он накрыл жертву овчиной, кажется чуть ли не признаком сочувствия, заботы. Знак человечности, совершенно не связанный с психопатическим типом, не так ли?

Ева считала кощунством открывать ящик Пандоры в этом райском уголке, но любопытство одержало верх. Через несколько минут чтения и анализа материала ее жестоко поразило осознание: она больше не сможет полагаться на свои прежние убеждения, потому что это совершенно незнакомый мир, чья история, символика и традиции полностью непонятны.

Все чувства покинули ее. Все, кроме обоняния. Даже в той Лете, где она колебалась во власти сил, не зависящих от ее воли, Долорес Мурджа могла уловить сильный запах сырости и плесени, смрад земли и мокрых ветвей. Эти запахи были настолько сильными, что они перебивали сильный аромат крови, запекшейся на ней и ставшей второй кожей. Она пришла к выводу, что ее похитили и спрятали где-то в лесу.

Сардиния не остров. Это архипелаг из множества островков, разделенных не морем, а полосами суши. Некоторые настолько малы, что напоминают атоллы, но каждый имеет свое лицо. Часто даже другой язык и обычаи. Границы, которые их разделяют, невидимы для человеческих глаз. По крайней мере, глаз тех, кто не из этих мест. Для здешних они отчетливы, ибо прочерчены кровью еще в незапамятные времена.

«Может быть, тебя заразило все то зло, которое ты видел?» – подумал он. И решил сам себе не отвечать. Были более важные дела. Он достал из кармана визитку и подумал, что больше не может откладывать этот звонок. Слишком долго медлил, обманывая себя тем, что если не сможет победить опухоль, то хотя бы протянет еще год-другой. Но в этот момент понял, что не сможет вершить правосудие в одиночку.

От взрыва адской машины, уложенной в обычную хозяйственную сумку, с которой в былое время крейсировали челноки, погибло двенадцать и было ранено около ста человек — местных и приезжих. В числе последних оказалась и Лайкина, выбравшаяся на отдых к морю.