Люди жестоки по своей натуре. Как бы сильно они ни противились, тьма в их сердцах даст о себе знать.

Горячий воздух дохнул ей в лицо. Еще один шаг. Иви повернулась лицом к жаркой волне. Сделала глубокий вдох. «Еще один только шаг, – сказала она сама себе. – Пути назад нет».

– Ты хочешь понять, как работает разум преступника. Можешь выбирать кого угодно – похитителя духов или трусиков, прокурора или профайлера. Я помогу тебе такого найти. – В голосе Ховарда сквозило отчаяние. – Но он-то тебе зачем? – Своих профайлеров можешь оставить себе. Мне нужен практик, а не теоретик.

Когда-то она уже вдыхала… вдыхала этот запах. Иви подняла глаза на босса, не в силах скрыть изумления. На одежде Ханса, когда он был жив.

Полицейский, да, он что-то такое говорил… Убийство, очень хорошо. В «Следующей остановке» часто имеют дело с убийствами. Их бизнес держится на убийствах. На родителях, которые кончают с собой и заодно убивают детей, на сыновьях, которые зарубают отцов топором… И на самоубийствах, конечно же. Но каким образом убийство произошло в данном случае и какое она имеет к этому отношение?

Заткни свой чертов рот. Кто сказал, что ты можешь что-нибудь сама выбрасывать? Или ты готовишься вылететь из гнезда, а? Хочешь сама стать боссом? Принимаешь заказы без моего согласия, да, бестолочь?

Иви взяла верх от хирургического костюма, стряхнула на пол тараканьи крылышки и мелкий мусор, прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вообразила себе запах. Гнилостный, кислый, рыбный. Острый, всепроникающий, насыщенный. Он должен был ударить ей в нос даже через маску.

Извратившись, любовь не исчезает, хорошо это или плохо.

Я — принц. Не мне чинить междоусобицы в своем же королевстве. После них победителей не остается — потому что нельзя выиграть, завладев могилами и людьми, которым нечего, кроме лебеды, бросить в похлебку.

Добровольная услуга не делает меня слугой.

Слова покойного лорда-отца короля украсили щиты и растяжки: «Война — это традиция, единственная объединяющая все народы в разные времена».

Тебе не из чего творить чудо — ты даже себя презираешь.

А ты думаешь, что любить могут только хорошие люди? Такие нравоучения сродни россказням деревенских стариков, что, мол, всякая любовь, сотворившая ужас — не любовь вовсе. Но не все ли равно, какую оценку дают ей простаки? Ведь все, что ощущается, как любовь, любовью и является.

Зеркало треснуло. Кэтрин дернулась. Стекло еще раз треснуло, превратив ее отражение в какой-то кубистический портрет. Она была слишком ошеломлена, чтобы даже просто пошевелиться. Это было больше не ее лицо – то, что смотрело на нее в ответ. Лицо, разбитое на причудливые геометрические осколки, принадлежало Ребеке Райт.

И вот тут свет наконец упал на другую сторону его лица. Кэтрин чуть не вскрикнула. Эта половина была мертвенно-бледной и словно лишенной всяческих человеческих черт – разорванной протянувшимся сверху вниз огромным зазубренным шрамом. Кожа на щеке обвисла, губы искривились в зловещей усмешке, а глаз представлял собой пустую дыру, в которой не было ничего, кроме бесконечной черноты.

– То, как ты выглядишь, это просто нечестно, – услышала она его слова, когда он подплыл к ней. Мерцание лацканов его смокинга завораживало. Дым сигареты лениво окутывал его лицо, а рука в кармане то и дело пощелкивала чем-то вроде одной из тех старомодных бензиновых зажигалок «Зиппо», открывая и захлопывая крышечку. Клик-клик-клик.

Быстро собрав сувениры и фотографию, она уже собиралась положить их обратно в шкатулку, когда вдруг заметила кое-что еще. Пистолет. Упрятанный на самом дне шкатулки под черной бархатной тканью. Не сумев удержаться, Кэтрин вытащила его. Гладкий и едва ли не женственный, он оказался довольно увесистым. Серьезная штука, подумалось ей. И явно смертельно опасная.

Что-то метнулось к ней, задев ее щеку. Судорожно замахав руками перед лицом и спотыкаясь, она попятилась прочь от стены. А когда оглянулась назад, то увидела, что это было – большая и ошеломительно черная бабочка с похожими на молнии алыми отметинами на крылышках. Теперь та примостилась в изножье ее кровати, мягко обмахивая крылышками воздух – просто сидела там, словно уставившись на нее.

Кэтрин уже чистила зубы, когда ей показалось, будто она услышала смех. И музыку. Сначала не была в этом уверена, но когда отложила электрическую зубную щетку и с полным ртом зубной пасты затаила дыхание, то убедилась в этом наверняка. Вечеринка… Люди смеются, и кто-то поет…

Я знала, что сильно рискую. Если капо меня увидят, то изобьют, а может и убьют. Но после всего, через что я прошла в Аушвице, после того как убили моих родителей и младших братьев, единственное, что осталось во мне от прошлого, это мои представления о взаимопомощи и добрых делах. Помогать другому означало для меня оставаться человеком.

Я определенно должна вернуться домой. Это не мой мир, мне в нем не место. Вряд ли я буду здесь счастлива, я — дитя двадцать первого века. Автомобили, стиральные машины, душ и туалет, интернет, даже телевидение — мне уже всего этого не хватает. А дальше будет только хуже.

Катрина — так меня зовут? Имя, так похожее на мое, не отзывалось в душе. Оно было чужим.

Возможно, однажды Катрина станет достаточно сильной, чтобы вернуть себе контроль над телом. Что тогда станет со мной? Я все еще буду существовать или просто-напросто исчезну?

До чего быстро летит время, когда жить осталось совсем мало.

Когда находишься в неволе, свобода представляется чем-то прекрасным. Кажется, если добьешься ее, все остальное наладится само собой. Но в реальности все иначе.

Магия развеивается, когда умирает тот, кто ее наложил. Но проклятия иногда остаются. Они больше, чем просто магия. Они — концентрация ненависти. Человека уже нет, а его злоба все еще существует. Она крайне живуча.

В июне 1605 года Лжедмитрий со своим войском вступил в Москву. Московское боярство признало его законным правителем и наследником престола. Почему? Причины были разные. Кто-то считал Лжедмитрия более приемлемым вариантом по сравнению с «убийцей» Годуновым и его наследниками, кому-то заткнули рот деньгами, кто-то прельстился тесными связями с Речью Посполитой.

События 30 сентября 1941 года — 20 апреля 1942 года вошли в историю как «Битва за Москву». В конце декабря советским армиям удалось не просто удержать оборону столицы, но и отбросить противника на разных участках на расстояние от 100 до 250 километров. Считается, что именно во время битвы за Москву Гитлер начал понимать, что план молниеносной войны, разработанный его военачальниками, терпит крах.

Но каким образом крепость перешла в руки Юрия Долгорукого? И почему, приглашая родственников и союзников на обед, он приглашает их «к себе в Москов», а не, например, «к Кучке в Москов» или «к Кучке в Кучков»? На этот счет есть несколько версий, одна другой интереснее и «детективнее».

— Это не плохо, что ты ищешь место в жизни, а не ломаешь себя в угоду правилам и традициям. Просто ответы не в недоступном уголке мира, а вот здесь, — Эйтайни коснулась ее виска. — И вот здесь. — Переместила руку к груди, где билось сердце. — Прислушайся к себе и поймешь, что тебе нужно.

Теперь я знаю, что делать. Я не забуду тебя и не сойду с тропы. Найду способ заставить людей поверить в тебя, а тебя — в нас. Тогда у тебя хватит сил спасти мир и удержать его твердь на своих плечах. А до тех пор я буду ждать и никогда не усомнюсь в своей вере. Отныне у меня есть цель!

— В сказках тебя описывали добрым, героем без страха и упрека. А на деле такой же потерянный, как и все мы.

В кошмарах видел себя темной тварью с разноцветными глазами, которая сжигала людей на площадях больших городов, сжигала целые села вместе с жителями. А внутри клокотала только ярость и ненависть ко всему живому, — Микаш поднял на нее затравленный взгляд. — Теперь ты меня боишься?

— Если бы не ты, я бы давно сбежал в Ильзар, и отец до конца жизни считал бы меня ни на что не годным слабаком. Но вот он я, одолел половину Мунгарда, победил с десяток демонов, потому что ты вдохновляла меня и заставляла бороться.

Так больно за нее делалось, что он протягивал к ней руки, обнимал и шептал ласковые слова, нарушая недавнее обещание. «Мы вдвоем против всего мира. Мы выстоим». Ладонь к ладони, пальцы переплетены — не разрубить.

Он ловит мой взгляд, и земной шар словно перестает вращаться вокруг своей оси, тучи закрывают обзор, и я ничего не вижу, кроме него.

Море переливается сине-розовыми бликами, к нему медленно спускается пылающий солнечный шар, чтобы поцеловать скалы. Небо – золотисто-оранжевое, как императорская мантия. Его огненная энергия напоминает, что я сама хозяйка своей судьбы.

Знай, что я всегда буду держать тебя за руку и стоять рядом. Где бы ни оказалась, я буду тебя любить.

Разбитое сердце — это линия жизни на песке. Не пережив потери, любви не оценишь.

Обрести кулинарное вдохновение, сменить серую мрачную погоду на искрящееся море – безусловно, наилучший способ избавиться от печали. Я пойду по маминым стопам, как и она, находя в путешествии стимул для работы.

Есть что-то притягательное в оставленных домах. Они напоминают старые фотографии, которые продают на заграничных развалах в перетянутых резинкой стопках, по три евро за все.

С ночью всегда так. Она как незнакомец в поезде, с которым вы делите одно купе.

Позже вся моя жизнь будет проходить в поисках замены. Замена — довольно унизительное слово, в нем словно очерчиваются пределы инвалидности и невозможности эту инвалидность преодолеть, границы острой нехватки, но никогда не возможности выхода из нее.

В любом, на кого пристально смотришь, можно разглядеть знакомую черту, главное — захотеть.

<...> любовь — это лекарство и что каждое лекарство вредно в избытке.

Белый — цвет начала, пустота, которую предлагается заполнить, приглашение к диалогу.

- Мы созданы из вещества того же, что наши сны. И сном окружена вся наша маленькая жизнь. - Ты цитируешь мне Шекспира? - Ага. - По памяти? - Я погуглил. Спи.

Мозг – престранная штука, он способен вмещать противоречивые мнения и отлично чувствовать себя при этом. Это утомляет. В одном я уверен: нам с Белл Уайльд лучше держаться на расстоянии.

Прошлой ночью мне приснилась Белл Уайльд – это был не подростковый сон, а такой, в котором ее было много, и она была моей девушкой. Мы с ней что-то искали, что именно, где и смысл всего этого я не помню. Что-то связанное с мишурой, цыплятами, капкейками, но ощущение было такое, что все хорошо, потому что мы были вместе.

Я научу его любить Рождество. Мне не удастся унять его боль, вымарать из декабря трагедию, которую он пережил, но пока он здесь, я могу быть ему другом и приобщить к зимней магии. Я стану его личным рождественским эльфом.