Пока я в объятиях Вульфа — мое беспокойство тает, и я снова могу дышать, пусть даже это временно.

Как только он вышел из комнаты, на кухне зажегся огонек. Вангер заглянул туда и увидел, что на его обеденном столе стоит горящая свеча. Волосы на голове зашевелились. Он сделал шаг назад, пытаясь развернуться и бежать, но кухонная дверь сама собой закрылась за его спиной.

Схватив Марию за волосы, мужчина поднял ее голову от пола и начал запихивать ей в рот какую-то грязную тряпку. Мария пыталась сопротивляться, но силы были неравны. Он сорвал с нее куртку вместе с каким-то чудом оставшейся на плече сумочкой и, отвесив пощечину, запихнул импровизированный кляп так глубоко в горло, что она начала задыхаться.

Уже подойдя к грузовику, она почувствовала сзади какое-то движение, а затем мощный удар в затылок заставил ее потерять равновесие. Наушники улетели в снег, но Мария все равно ничего не слышала, звуки доносились, будто из-под воды. Перед глазами все поплыло.

Ей было двадцать, она немного выпила, а он был трезв и вполне адекватен. Он дал ей шлем, пообещал ехать спокойно и сдержал обещание. Но когда перестраивающаяся легковушка не заметила их мотоцикл и вытолкнула на встречку – это не помогло. Он умер еще до приезда «скорой».

Обстоятельства пропажи никак не наводили на мысли о бегстве, среди женщин не было страдающих расстройствами психики. И ни одна из них не походила на ту, которую сегодня вытащили из реки.

Когда труп поравнялся с проломом в ограждении, его уже ждал врач. Миша продолжал оживленно жестикулировать, и кран завел свой груз на мост. Один из присутствующих криминалистов положил под висящий труп носилки. Водители машин, сотрудники ДПС и МЧС с удивлением наблюдали за жутковатым зрелищем.

Детектив Сэнфорд встает со своего стула и идет к двери. Затем останавливается и, повернувшись ко мне, мгновение мнется. Я знаю, что ему действительно нужна моя помощь. Бакхед многосложен, хитросплетен, как паутина – с виду она красива, но в ней так легко запутаться. Только пауки знают, как передвигаться по ней, не застревая. А я – паук.

Теперь эти женщины изменят свое мнение и поймут, что я все-таки не такая уж и плохая. Им следует уразуметь, что проще иметь меня на своей стороне, а Кристал нужен кто-то, кто возьмет ее под свое крыло. И этот человек – я. Хотя, разумеется, мое крыло не широкое, белое и мягкое, как у ангела. Скорее это крыло летучей мыши – резвое, темное и скрывающее острые когти.

Он из тех мужчин, которые принимают решения, руководствуясь только разумом – его сердце никогда не играло в этом никакой роли. Брайс подобен ледяной скульптуре, холодной и неподатливой, так что мне придется просто долбить его, осторожно скалывая лед, и либо он снова превратится в того мужчину, который когда-то любил меня, либо будет уничтожен.

Они уничтожали то, что я создала, уничтожали методично. И прежде чем я сумела убедить себя, что это плохая идея, ноги понесли меня в зал. Я схватила со столешницы один из подсвечников, отделанный под мрамор и очень тяжелый. Сделав пару глубоких вдохов, я вышла из санузла, прошла по коридору и вошла в зал. Было темно. Я увидела фигуру мужчины, одетого во все черное. Он громил мой салон.

Это благодаря богатству. Оно позволяет тебе не беспокоиться. Я знаю это. Я выучила этот урок. Потому что было время, когда у меня не было защищенности, которую дают деньги. А до этого было время, когда она у меня была. Говорят, что лучше любить и потерять любовь, чем вовсе никогда не любить… Но с деньгами дело обстоит не так.

Она упомянула какие-то прошлые обиды, но я так и не поняла, что именно Шеннон когда-то сделала не так. По-моему, во всей этой истории Шеннон жертва. Мне это не нравилось, и я осознавала, что приложила к этому руку. Я не была знакома с Шеннон, но этого и не требовалось, чтобы понимать, что с моей стороны было дурно уводить у нее мужа.

Сердце судорожно колотится в груди, дыхание почти перехватило. Я хочу сделать то, что он предлагает. Хочу развернуться и бежать домой, в тот дом, где мы были так счастливы. Хочу, чтобы мой муж исправил все, что пошло не так.

Я ожидала, что здоровый блеск еще вернется. Уверенный взгляд, под магию которого я попала с той самой минуты, как он был направлен в мою сторону, исчез. Я вижу, что сделала с мужчиной, который в прошлом считал, что весь мир у его ног.

Понимаете: трех лет в «Окдейле» недостаточно. Я всегда это знала. Я слишком легко отделалась, мало получила за то, что совершила. А теперь кто-то хочет, чтобы я страдала, по-настоящему страдала.

Я помню, как меня вели в наручниках, — и эти образы никуда не делись за четыре года. Я поняла, что полиция не всегда на стороне хороших людей, а вы не всегда знаете, считают ли вас положительным героем.

Во всех статьях одна и та же фотография — та, которую я держу в руке. Сердце колотится в груди и болит. Каждый заголовок напоминает о времени, когда я так старалась отправить все воспоминания в какой-то дальний темный уголок сознания.

Нет смысла так угрожать. Если это угроза, то дурацкая. На угрозу на самом деле даже нет намека. Только искусно поданное предупреждение о том, что некто знает, как меня зовут. Некто знает, кто я такая. Знает, что я сделала. И этот некто стоял у моей двери.

Когда люди признают твою боль, они хотят, чтобы в ответ ты признавала их. Они хотят видеть это в реальном времени или сочтут, что ты не отвечаешь им должным образом.

Не строй свою жизнь вокруг потери. Строй ее вокруг любви.

Некоторым истинам может научить только трагедия.

Любовь — это могучая сила, более могучая, чем кровь, хотя обе они текут сквозь нас, как реки.

Легенды опасны. Не стоит их недооценивать.

— Я спасу тебя, — сказал он, целуя Марью. — Нет, — отрезала она. — Что ты говоришь?! — Твой дар — управлять мертвецами. Ты знаешь, как никто другой, что, умерев и воскреснув вновь, я перестану быть прежней. Это буду не я, любовь моя…

— И что ты можешь предложить мне в случае твоего проигрыша? — усмехнулась она. — Свою душу. Но если я выиграю — ты отпустишь нас обоих. — Звучит заманчиво, — ответила богиня. — Но если ты проиграешь — твоя смертная жизнь оборвется и ты никогда не сможешь попасть обратно в Явь.

— Хочу сказать тебе спасибо, — прошипела я ему на ухо, пока он ошарашенно смотрел на кинжал. — Никогда не имела привычки доверять людям. Не стоило и начинать. Благодаря тебе я лишний раз в этом убедилась, любимый…

— Для любви нет понятий «хорошо» или «плохо», — еле слышно ответил Демьян. — Неважно, какую сторону ты выбираешь: светлую или темную. Человек, который тебя любит, всегда будет на твоей.

— Темная магия всегда берет что-то за обращение к ней, светлая же, наоборот, дарует. Ты разве этого не знала, неразумное дитя?

Не поддавайся эмоциям! Любовь — это чувства, — выплюнул старик. — А чувства приводят к подчинению. Не забывай, кто она и для чего ты находишься в этой школе.

Я уже говорил, мужчины все время врут: самим себе, другим мужчинам, миру в целом… но как ее различить, когда ложь — только ниточка в клубке других лжей и правд, непрестанно порхающих вокруг твоей головы? Все знают, што ты врешь, но и сами они тоже врут, так што какая разница? Што это меняет? Это просто струя в реке, имя которой мужчина, часть его Шума.

Сынок мой, в мире столько чудесного. Не слушай тех, кто будет говорить тебе обратное.

Когда удача не с тобой, она против тебя.

Жизнь сейчас равнялась бегу. Вот как остановимся, так и узнаем, што она, наконец, кончилась.

Никто для тебя ничего не станет делать. Если ты сам ничего не изменишь, ничего и не изменится.

Сохранять жизнь — значит бороться за все, чего стóит этот человек.

Мы все падаем, но не это важно. Важно снова встать.

Однажды увидеть океан — значит научиться по нему скучать,

Лучше всего лжет тот, кто искренне верит в правдивость своей лжи.

В этом отупелом мире, где слишком много информации, способность чувствовать — воистину великий дар, мальчик мой.

Нет. Невозможно. Невыносимо и дальше быть в этой пьесе статистом, невыносимо вернуться сейчас домой, где твоя жизнь валяется на полу, как изношенная рубаха, которую ты скинул. Вернуться, и что? Подобрать ее, как она есть, и снова напялить, вонючую, отвратительно пропахшую тобой?

Когда черные забрали себе страну, она думала, ее хватит удар, люди запасали еду и покупали огнестрел, казалось, все, конец. Ан нет, ничего особенного не случилось, все продолжали жить, как жили, и даже милее как-то стало, потому что прощение и никаких больше бойкотов.

Мы вскарабкиваемся из природы в культуру, но за свою высокую жердочку надо сражаться, иначе природа стаскивает тебя вниз.

Па сказал… Что я сказал? Ты сказал, что отдашь ей дом. Дал обещание. Ее отец ошеломлен такой новостью. Когда я это сказал?

...питаться-то людям надо, жизнь продолжается. После вашего ухода тоже вскоре начнутся возлияния и зазвучат сальные шуточки.

Астрид — боязливая душа. Среди прочего она боится темноты, бедности, гроз, потолстения, землетрясений, приливных волн, крокодилов, чернокожих, будущего, разрушения общественных устоев. Того, что ее не полюбят. Того, что ее никогда не любили.

– Осьминоги не живут больше пяти лет, – мягко возразил Кисё. – Обычно они умирают в два-три года, так что вас, видимо, ввели в заблуждение, Ясуда-сан. Если это, конечно, не мифический осьминог из старинных преданий, который мечтал переродиться самым богатым даймё

Александр заставил себя повернуть голову: огромный хираме валялся у самого края кафельной площадки и отчаянно изгибался всем телом, с усилием приподнимая хвост, под которым виднелось желтоватое, как газетный лист, брюхо, и мокро шлепая им по полу. Спина у хираме была глянцево-черная, а глаз Александру видно не было, но он и так знал, что они маленькие, как бусины, черные и совершенно бессмысленные

Дождь на улице, на пару минут было притихший, зарядил с новой силой. Девушка поежилась и попыталась еще плотнее укутаться в джинсовую куртку. Александру она напомнила маленького воробья, нахохлившего мокрые перышки в безуспешной попытке согреться.

Его спутница в слишком легком для начала октября европейском платье и босоножках смущенно улыбнулась. На ее плечи была наброшена потертая джинсовая куртка, видимо, принадлежавшая ее другу. Она не вдела руки в рукава и куталась в нее, как в платок, но все равно явно зябла.