– Ударил спереди. С размаха. Мне кажется, Старов даже не пытался защититься, – глядя на руки покойного, сказал Кауров. Рукава у ветровки чистые, не мятые, пальцы не сбитые. – Стоял как загипнотизированный. Даже руку под удар не подставил...

В доме сейчас тихий ужас: первый этаж в крови, на кухне меловые разводы, честно говоря, Кауров и не ожидал застать Баркову дома. Но в окнах второго этажа горел свет, значит, Баркова осталась дома, хотя и могла отправиться к матери.

Труп крупного, довольно молодого на вид мужчины он обнаружил на кухне, в проходе между мебельной стенкой и высоким столом с мойкой в нем и барными стульями вокруг. Со стороны трупа перевернуты два из трех стульев. Видно, покойник, падая, хватался за них.

Это ведь из-за Натарова Кауров попал в переплет. Владелец металлургического комбината подозревался в убийстве своей любовницы, вину на себя взял его водитель, дело закрыли, но Кауров не успокоился.

Умирая, девушка шарила руками, размазала кровь по лицу, испачкала воротник светлой своей курточки, пальцами провела и по ногам. Куртка легкая, болоньевая, застегнута на молнию снизу до верху. Юбка шерстяная, серая в клетку, достаточно теплая для майской прохлады. Но колготок нет.

Родион Кауров смотрел на труп глазами профессионала, он следователь, убийство для него рутинное дело, и все равно ему не по себе. Он уже насчитал четыре колото-резаные раны в районе правого подреберья. Били в печень, со знанием дела, возможно, провернув нож во время нанесения последнего удара.

Как только они отходят достаточно далеко, Мэри Пэт перестает сдерживаться. Будто комок желчи, у нее из горла вырывается всхлип. Она смотрит на деньги, и купюры покрываются влажными разводами от льющихся у нее из глаз слез. Она понимает, что Джулз больше нет. Ее дочь мертва.

Мэри Пэт молча кивает. – Это значит «да, хорошо»? – Нет, это значит, что я просто кивнула. – В смысле «ладно, я подумаю»? – В смысле «вы сказали, я услышала».

Мэри Пэт смотрит на Койна с благодарностью. Негласное правило их района: не знаешь женщину – не ругайся при ней, даже если она сама матерится, как пьяный дальнобойщик. Это невежливо.

Рам смотрит в бокал. – Ну а я чё сказал-то? – Это твоя окончательная версия? – Да, окончательная. И что вы… Точным ударом с правой Мэри Пэт ломает Раму нос. Хруст, будто кто-то разбил «пирамиду», слышит весь бар. Парень взвизгивает, как девчонка, и прикрывается ладонью. Мэри Пэт снова бьет по тому же месту, пробивая неумелую защиту. Следующий удар – теперь с левой – приходится в глаз.

Она хлопает его по коленке. – Джорджи, если с моей дочкой что-то случилось и я узнаю, что без тебя не обошлось… – Я сказал: идите… – …Марти тебя не спасет. И никто не спасет. Джулз – мое сердце… Так что молись сегодня – на коленях молись, – чтобы мое сердце вернулось домой в целости и сохранности. Или я найду тебя и вырву твое прямо из груди.

– Почти все, кого мы встречаем, как собаки – есть верные, есть злые, есть дружелюбные. И все это, и хорошее, и плохое, идет от сердца. – И какая же собака этот Джордж Данбар? – А никакая. Он кот.

Есть последний предел, после которого не выдерживает никто, — двадцать восьмая минута. Именно в этот момент Израиль как бы невзначай кладет на стол вещицу, косвенным образом связанную с преступлением. На этот раз это фотография женщины.

Дело закрыто, поэтому преследовать женщину он не имел права. Просто ждал. Возможно, что-то произойдет, а возможно — не произойдет ничего. Только что он видел, как она раздвигала шторы. День начался.

«Возможно, она захочет меня убить», — вдруг подумал Александр Иванович. Хотя с чего он вообще взял, что Алиса на такое способна? У нее кто-то умер, и за ней следит полицейский, но это еще ничего не доказывает.

Но что удивительно — ничего в нем не говорило о покое. Взгляд, руки, все тело как будто дрожали. Еще бы, его же обвинили в жестоком домашнем насилии. Позже выяснилось, что он какое-то время наблюдается у психиатра.

Он заговорил с ней, но женщина ничего не ответила. Потом он понял, что она его не слышит. А ему и в голову не приходило, что глухие от рождения люди могут выглядеть как и остальные!

Если собрать всех убийц и воров, существовавших со времен Адама, то сколько хлебов понадобится, чтобы накормить их — Каина и прочих?

На дворе стоял мрак, такой густой, что сунь в него палец, останешься без пальца

Лечение нашей больной любви, которая каждое утро стареет на год. Так как любовь нельзя вылечить ни в поликлинике, ни в операционной, тем более в условиях войны, я обратилась к опыты целителей

Однажды утром я проснулась от чувства того, что стала внучкой своей души

Нужно вовремя открыть свое прошлое, ведь у него тоже есть свой срок годности и он может истечь...

Сколько бы миров ни существовало, вечно только одно - радость...

Она все чаще мечтала о мужчине, именем которого можно было бы умываться каждое утро

Я не заслуживаю того, как он со мной поступил. Никто такого не заслуживает. Надо убираться отсюда, и поскорее, пока не стало слишком поздно.

Любовь не обретают во влечении. Любовь не обретают в совместном веселье и смехе. Ее не обретают в том, что вас роднит. Любовь – это даже не блаженство, которое вы оба испытываете, каким бы сильным оно ни было и какую бы форму ни приняло. Любовь не ищут. Она находит вас сама.

Эйса рушит бесчисленные жизни, Слоун – лишь одна из таких. Мне остается либо сосредоточиться на работе, загрести всех, кто участвует в обороте, и тем сберечь множество людей… либо же спасти одну-единственную девушку от парня-абьюзера.

Картер открывает передо мной дверь. Давненько я не ходила по кафешкам. Успела забыть, как вкусно в них пахнет. Изо всех сил напоминаю себе, что это просто обед, он ни к чему не обязывает, однако страх того, что Эйса все выяснит, меня не покидает.

Без доверия любовь не живет.

Вчера Джина взяла на себя приготовление пирогов «Черный дрозд». Я должна была догадаться, что у нее ничего не выйдет. Ведь это работа Хранительницы, то есть моя, поскольку бабушка умерла, и теперь я последняя из рода Кэллоу

Долг Хранительниц на земле – заботиться о деревьях и собирать их любовь, которая соединяет наш мир с загробным. Хранительницы вкладывают ее в пирог и дарят скорбящим, потерявшим близких.

В день бабушкиных похорон на кладбище через весь город устремилась стая черных дроздов. У нескольких туристов едва не началась истерика. Местным пришлось уверять, что дрозды не станут нападать на людей, как в фильме «Птицы» Альфреда Хичкока...

Эта девушка была его убежищем, воплощением его страсти, его сердцем.

Мы становимся лучше, когда мы вместе. Каждая секунда, каждая минута делает нас обоих еще лучше. Ты ведь тоже это чувствуешь, правда?

Не сердись. Просто жизнь — сумасшедшая штука, и никогда не знаешь, что будет дальше. Я лишь могу пообещать, что сегодня буду оберегать тебя. Это все, что у нас есть.

Что за жизнь была бы? Если бы можно было смотреть на нее все дни, которые мне отведены на этой планете. Когда я только познакомился с ней, она была безумно красива, но теперь, зная, кто она такая, я видел совсем иную красоту.

«Всегда будь дружелюбным, Раффиан. Никогда не знаешь, может, это сделает чей-то день лучше».

Я рано поняла, что если у тебя есть время, то ты можешь помочь кому-то другому. И я подумала, что в этом есть... сила.

Мое последнее дело. И оно должно быть громким. Таким громким, чтобы изменить жизни.

Мир может быть суровым. Но мы оба знаем, что даже в таком жестоком мире есть маленькие трещинки, через которые можно увидеть истинную красоту.

Она была очень зла, когда я вышел на пекло, чтобы спасти ее, интересно, как бы она разозлилась, узнай всю правду.

Что я сжег бы дотла весь мир, если бы пришлось.

Живи, пока можешь, потому что завтра мы столкнемся с непроглядной тьмой, из которой никто из нас, возможно, не вернется.

Мое сердце принадлежит тебе до конца моих дней, когда бы ни наступил этот конец.

Мне удалось спрятать горе подальше, в долгий ящик на задворках сознания, чтобы вернуться к нему, в том случае, когда мы отомстим за него и победим в этой войне. Тогда, и только тогда, я найду время, чтобы должным образом оплакать его.

Куда ты, туда и я, мой звездный свет. Во тьму или на свет,я последую за тобой.

Чтобы справиться с вызовом прошлого, надо жить в настоящем. Вот почему необходимо заниматься творчеством!

Размещаю камни рядом друг с другом таким образом, чтобы каждая жилка кварца в каждом камне соединялась со следующей одной непрерывной линией. Линия скручивается и вьется, ловит свет. Я обвожу кварцевую полосу пальцем. Это не веревка, за которую можно держаться, а один яркий стежок, скрепляющий кусочки. Фрагменты прошлого, удерживаемые настоящим, связанные одной сверкающей нитью.

Превращение одного в другое обычным дыханием. Действие, которое можно назвать греховным, если бы я рассказала, какой оно приносит восторг, как танцует сердце, совсем как языки пламени, превращающие песок в стекло.

– Когда рисуешь, отрешаешься от всех мыслей, – однажды сказал Рафаэль. – А для меня смешивать краски, особенно с белой, словно родиться заново, – ответил Мариотто. Не хочу думать. Хочу родиться заново.