Присаживаюсь перед обмякшим на стуле мужчиной на корточки, беру его за руку… Немного медлю. В жизни от него все равно не было никакого толку. Он не представлял собой абсолютно никакой ценности. А после смерти он станет частью чего-то. Чего-то большего. Что-то стоящего. Это будоражит меня. Как и все остальное, что еще впереди. Я все сделаю как надо. Для тебя

Адам кивает. – Там были подробности, которыми мы не хотели делиться с общественностью. – Римские цифры. – Да. – У каждого из тел. Адам надолго останавливает на ней взгляд – слишком надолго. – Да, – наконец подтверждает он. – Он поступал точно так же.

Опять шаги, по полу снаружи. На сей раз они останавливаются. Шарканье. Он представляет, как его отец стоит за тоненькой деревянной дверцей и размышляет. Смотрит на часы. Он слышит скрежет мебели по полу, сигнализирующий о том, что скоро его освободят. Но никакой свободы ему не светит. Настоящий ужас еще впереди…

Приставляю кончик лезвия к легкой ткани маечки – он легко прокалывает ее. Осторожно проталкиваю его дальше. Чувствую, как она рвется, и представляю себе, что это ее кожа, ее плоть. Провожу ножом вниз, и чувство предвкушения сдавливает мне горло. Это вожделение, но не грязного плотского сорта. Это нечто гораздо более фундаментальное. Это потребность, таящаяся где-то в самой глубине моей души.

Из тостера выскакивает тост, и Ромилли откладывает телефон в сторону. Берет нож, масло. Джем. Занимается самыми обыденными вещами, но ощущение остается. Словно кусок льда, засевший где-то внутри. Жутковатое замирание сердца. Страх. Она останавливается. Замирает. Что-то едва уловимо изменилось… Этого просто не может быть, но интуицию не обманешь. Он вернулся.

Росс жестом подзывает санитара, и тот приподнимает одну из рук мертвеца – она покрыта множеством порезов. Адам морщится. – Одно и то же с обеих сторон. У обоих жертв. – И они в результате истекли кровью? – Отчасти. – Росс хмурится. – Хотя, судя по притоку крови к порезам, могу предположить, что некоторые из них были нанесены посмертно.

Пип не могла избавиться от чувства, что между ними с Эвелин существует некая непостижимая связь.

Мы застряли здесь, в этом проклятом доме, в этом крохотном городишке, и вся моя жизнь потерпела крах. Последняя фраза до того соответствовала состоянию самой Пип, что та оторопела. В этом было что-то жуткое. Так могла бы написать она сама.

У нее ушло десять лет на то, чтобы отсюда сбежать, чтобы воплотить в реальность свои мечты – и вот она снова там, где начинала, помогает в благотворительной лавке и вдыхает гарь от сожженного матерью завтрака.

Прошлое! Она так долго от него убегала, а оно вдруг оказалось гораздо более надежной опорой, чем настоящее.

В тех случаях, когда утренняя заря заставала его идущим, Гонсало полагал, что существует какая-то связь между рождением света и процессом движения вперед, словно шагающий так или иначе отвечает за зарю, или наоборот — будто заря помогает перемещению ног по тротуару.

Поэзия обладает взрывной способностью, ибо она выставляет тебя напоказ, разрывает тебя на куски. Ты решаешься не доверять себе самому, дерзаешь не повиноваться. Вот она, идея - не подчиняться никому. Однако главное - не подчиняться себе.

Н-да, король Генрих Восьмой, судя по всему, снобом не был и ценил людей за их личные качества. Когда на престол взошел восемнадцатилетний Генрих Восьмой, Вулси довольно ловко позволил парню без ограничений удовлетворять свои молодецкие желания, развлекаться, охотиться и танцевать, а сам потихоньку прибрал к рукам все государственное управление и чудовищно разбогател...

В годы написания «Ричарда Третьего» Елизавета Тюдор еще правила вовсю, поэтому нужно было во всех красках расписать, каким плохим был Ричард Йоркский и каким благородным и хорошим – Генрих Тюдор, тут все понятно. Но сейчас-то чего? Или у Шекспира были какие-то претензии к королю Якову, чей двор славился пышностью и откровенным развратом...

Этим и объясняются слова Ричарда Глостера о том, что он убил отца Анны и ее мужа... Так что молоденькая Анна Уорик теперь вдова. Всего за месяц с небольшим девушка потеряла отца (14 апреля 1471 года), мужа (4 мая) и свекра-короля (21 мая). Можно только догадываться, в каком тяжелом психологическом состоянии она пребывала. И для чего же Ричарду так нужен этот брак? Для денег...

По современным меркам – довольно смело: обсуждать свою интимную жизнь с двумя государственными чиновниками. Но это не признак фривольности и распущенности, отнюдь. Для женщины той эпохи главное дело жизни – рожать детей, для королевы – подарить стране наследника престола, посему сексуальная активность монаршей пары находилась под пристальным наблюдением и считалась чуть ли не публичным делом.

Достойный отчет о проделанной работе и отличный план на будущее! Если вспомнить, что Ричард, делая Тиррелу заказ на убийство принцев, просил управиться до вечера, а ужин еще только предстоит, получается, что так много полезных дел наш король успел спроворить всего за один день. Наш пострел везде поспел!

Что-то, господа хорошие, в этом месте логика явно захромала. Эдмунду Йоркскому, графу Ретленду, было 17 лет, когда он погиб в битве при Уэйкфилде. Эдуарду Вестминстерскому, тоже было 17 лет, когда он пал во время битвы при Тьюксбери. То есть сторонникам Йорков убить семнадцатилетнего юношу – нормально, а сторонникам Ланкастеров убить точно такого же парня – это мерзость и убийство ребенка?

Какое отношение к убийству русского журналиста имеют этот парень и безумный инвалид, которого он сопровождал? Их ведь не было в зале во время выстрела. Почему эти люди вдруг начали его волновать? Не пошел ли он на поводу у Даны, которая будет делать все, чтобы запутать следствие и вывести из-под удара своего подзащитного. Ситуация, конечно, странная.

Но я должна быть уверена в том, что инвалид и его сопровождающий – это призрак и ложный след. «Что за человек?! – мысленно возмутилась Дана. – Минутное ведь дело. Посмотреть записи. Нет, он будет спорить, доказывать свою правоту, ссылаться на законы и дурацкие правила. При этом он потеряет гораздо больше времени.

После развода полковник Лейн оставил жене и дочери тель-авивскую квартиру и переехал в старый дом деда в Савьон. Он убеждал себя, что «так даже лучше и спокойнее, да и Алина не нервничает из-за их бесконечных ссор». Но он знал, что это – неправда. Им всем стало хуже. Ему уж точно. Тревожнее.

Проходя мимо стола, у которого собирали свои бумаги прокурорские, Дана ясно услышала слова «рыжая сучка» и поняла, что они относятся к ней. Дана замедлила шаг, бросила гневный взгляд на двух копошащихся у стола мужчин среднего возраста.

Пиджак молодого человека был расстегнут, а на груди, на нежно-голубой сорочке расплылось большое кровавое пятно. Сгрудившиеся вокруг зрители ахнули. Бритоголовый взял молодого человека за руку, поискал пульс. Расстегнул ворот рубашки и попытался нащупать биение пульса на шее. Приподнял пальцами веки и, обернувшись к другим зрителям, покачал головой.

Последним в зал вошел бритоголовый мужчина. Выглядел он очень неловко – шляпа на самой макушке, в руках большое ведро с попкорном и картонный стакан с «кока-колой». Клара закрыла за его спиной тяжелую дверь зала. Бритоголовый постоял у порога, давая глазам привыкнуть к темноте, затем осторожно сделал шаг.

Мое поколение успело получить навыки выживания и от бабушек-дедушек, прошедших и переживших войну, и от мам, пап -- послевоенного поколения. Мы жили или на пятидневках в детских садах или на продленках в школе. Сами себя записывали в кружки, сами готовили себе еду. Стирали воротнички от школьной формы и пришивали к платью.

В каждой сфере – свои требования. Если ваш ребенок не соответствует этим требованиям, значит… это ровным счетом ничего не значит. Он по-прежнему остается красивым, талантливым, самым лучшим на свете.

Куриный суп ребенок съест лишь в том случае, если не обнаружит плавающих в нем кусочков лука, зелени и иногда – морковки. Иначе ребенок посвятит час вылавливанию нелюбимых продуктов из тарелки. Дети бывают очень упорны в ловле морковки.

Работающие мамы! Прежде чем называть домохозяек «мамашками» в значении бездельниц, спросите, как проходит их обычный день. И кем они были в прошлой, бездетной, жизни. И возьмите чужого младенца на руки, чтобы его мать могла просто погулять вокруг школы. Одна, в свое удовольствие.

Горящие глаза, харизма, бьющая через край, адреналин, будто тебя подсоединили к аккумулятору. Женственность, страсть, игривость, непредсказуемость, нервный смех. Если вы видите женщину с подобными симптомами, не спешите ставить диагноз – любовник. Возможно, но лишь в одном проценте из ста. В остальных девяносто девяти случаях вы видите перед собой молодую мать.

Совет первый для молодых мамочек – купить наушники. Желательно профессиональные, не пропускающие никаких посторонних звуков. И надевать их в тех случаях, когда вам начинают давать советы посторонние бабули на детской площадке, делиться страхами мамочки, которых вы видите в первый и в последний раз в жизни.

У меня свидание с супер-врачом, которого я встретила сегодня утром. Я не совсем понимаю, как это произошло. Похоже, сегодня я притягиваю всевозможные неприятности и проблемы.

В этой больнице жизнь каждого имеет значение.

Однажды я не выдержу. Однажды возьму и поцелую его. Однажды пожалею, что мне вообще захотелось его поцеловать.

Боль вообще всегда разная. Она может быть одинаково сильной, но разной по сути. У боли и любви много общего.

Eсли у тебя появились к кому-то чувства, не игнорируй их, думая, что в твоей жизни нет места любви. Для чего тогда есть?

Есть вещи, которые происходят, потому что должны произойти. Иногда они причиняют боль — чтобы потом жизнь изменилась к лучшему.

— Мне важно мнение близких, как и они сами, а остальные… — пожимаю плечами. — Зачем думать о ком-то, кто не думает о тебе?

— Я думал, ты ненавидишь тусовки. — А я — что тебе нечем думать! — Вот теперь я тебя узнаю, Лисенок, — улыбается Кот с таким видом, словно выиграл войну. — Ты обольщаешься, Кот. Ты меня совершенно не знаешь.

Серые глаза напротив горят надеждой, радостью и восхищением. Раньше я могла часами смотреть в них, думала, что вижу целый мир, всю Вселенную, свое счастье, но теперь в них лишь светлые крапинки на темной радужке и черные зрачки.

Ее глаза все сказали, а они не лгут, никогда не лгали, но я слишком поздно научился понимать, что именно она прячет за голубой пеленой. Я вообще многое научился понимать слишком поздно.

Когда мы встречаем в новой жизни людей из прошлого, всегда хочется быть лучше той, кого они знали. Особенно если эти люди тебя обидели.

Жизнь одна, и взять от нее нужно по максимуму.

В глазах Назара вспыхнул неподдельный интерес. Он больше не раздражал. Наоборот, меня тянуло к нему со страшной силой… – Тогда о миллионе долларов, – сказал Кушнер, – хотя моя любовь стоит дороже. – Любовь должна быть бесценной, самовлюбленный ты пингвин, – улыбнулась я. – А я мечтаю об арбузе.

Мы целовались в этой арке так долго, что в какой-то момент я совсем потеряла счет времени. Прощаться не хотелось.

Не без сложностей, конечно, но в этом городе мне даже дышится по-другому. Время от времени меня обволакивало непривычным счастьем. Я сделала это. Я уехала. Я классная, смелая, и лучшее у меня впереди.

Самое лучшее случается, когда совсем не ждешь.

Вест потрясло, какой старой выглядела эта женщина. Ей не исполнилось еще и тридцати пяти, но она тянула на все пятьдесят. Нижняя челюсть отвисла, кожа была мертвенно-бледной. Глаза не фокусировались; похоже, она даже не заметила появления визитеров и никак не отреагировала, когда доктор салфеткой вытер ей рот. Он глянул на Вест, словно говоря: «Я же предупреждал».

Описать не могу, какие чувства это вызывает во мне. Никогда раньше я таких не испытывал. Я раздавлен. Опустошен. В ужасе. Точнее, в панике. Следующая мысль, которая приходит мне в голову: надо немедленно избавиться от улик. Прежде чем кто-нибудь выяснит, что я знал, где она, и свалит на меня всю вину. Моя рука тянется к кнопке «удалить».

На несколько секунд в кабинете воцарилось молчание, потом шеф медленно погладил усы. – Как все вы знаете, мы собрали это совещание, чтобы принять решение: продолжать расследование нынешним составом или сократить его. В идеальном мире мы, конечно, расследовали бы каждое преступление до логического финала. Так что когда мир станет идеальным, я дам вам знать.

Я держу камеру в руке, как камень. Она – моя единственная надежда. Когда он поднимет тент, я ударю его камерой, выскочу и помчусь со всех ног. На мгновение мне представляется, каково это – сидеть в его подвале, прикованным к стене рядом с Оливией. Времени на страх нет, но мне все равно страшно.